Повеситься в пыльном шкафу

Нью-Йорк — шумный и живой город, их каменные джунгли, затаившийся враг и любимый дом. Он дышит, кричит, бьётся, толкая пульс по широким проспектам, магистралям и уходящим в даль шоссе, тихонечко стучит по узким переулкам и затихает, приглашая взглянуть на закат, отдающий в рыжину мегаполиса, здесь, на незаконченной стройке. Ржавые балки, голый бетон и пустые проёмы на месте окон. Над головой иссиняя тьма, готовая вот-вот проклюнуться звездами, как бы не рычащий багрянец, окативший розовым золотом далекие перья облаков. Игровая площадка для ребят. И чистый, чуть разряженный воздух — от высоты захватывает дух и нет-нет, что-то дрогнет в груди, напоминая о том, как же страшно ему было смотреть в детстве вниз. Больше нет. — Берегись! — возглас раздаётся внезапно, а дальше дыхание перехватило на пол пути из лёгких и заморозило в лёд язык. Ни вперёд, ни назад, даже крикнуть нельзя, словно связки сковало инеем. Только глаза в прорезях аквамариновой маски распахнуты широко-широко, в них отражается такой крошечный, почти игрушечный мир: муравьи-человечки и вереница кукольных машинок, уныло бибикающая перед горящим жёлтым светофорчиком. Между Лео и серым асфальтом тротуара десять этажей. Между Лео и серым асфальтом тротуара — одна рука Рафаэля, удерживающая ремень ножен, перетянутых через плечо. Пятки едва касались узкой балки, что секунду назад служила надёжной опорой, пока что-то не врезалось в панцирь, подтолкнув к бездне. За край. — Тихо, Бесстрашный, держу, — рокочет родной голос откуда-то сзади, пока лидер чувствует, что с каждой секундой промедления его трясёт всё сильнее, а стопы скользят. — Р-раф… — это похоже на мявк потерявшего маму котёнка, но на большее Лео сейчас не способен, ни тогда, когда вопреки здравому смыслу внутренности тянет наружу. Его вот-вот вырвет. — Без паники, Лео! Я держу! — панцирь черепах очень твёрд. И много лет служил надёжной защитой, принимая на себя удары судьбы — внезапные тычки и падения, острую сталь и горячий свинец, ядовитые дротики и топор, нацеленный в шею. Но сейчас парень горько о нём жалел, больше всего на свете желая чувствовать костяшки трехпалого кулака меж сведенных лопаток, вместо таинственной пустоты, вжимающий ремень ему в грудь. — Раф, я не могу. — Лео, смотри вверх. — Не могу я, Раф! — Небо темнеет, красиво, правда? Этот оттенок синего, наверное, как-то же называется, как думаешь? Никак не думает. Не способный оторвать взгляда от мелькающих снизу огней, отчего-то таких расплывчатых, словно всю улицу заволокло мутным стеклянным куполом. Раздался чей-то хнычущий всхлип. — Донни!!! Микки! Оболтусы, блять, где вас черти носят?! — рычит Алый Дьявол в трубку, но в ответ лишь шуршит тишина — помехи или не ловит связь… Братья сильно отстали и какая-то крошечная часть мозга, та, что не бьётся в конвульсиях, находит в себе нервов на беспокойства по этому поводу. Вдруг что-то случилось? Ремень скрипнул, перетеревшись о край карапакса. — Раф! Вытащи меня! Тащи, Раф, тащи назад!!! Раф! — до сего дня они и не знали, что можно кричать шёпотом, однако осипшая глотка была способна и не на такие подвиги, выдав следом какой-то мурчащий скулеж. — Не могу, Лео. Ремень не выдержит полный вес. — Раф, не могу дышать. — Дыши, Лео, выдыхай. Давай, смотри вверх, там луна показалась. Бледная, как язычок от банки пива, глянь. — Не чувствую, Раф. Воздуха нет. Отстранённо старший отмечает, что это было опрометчиво-глупо забираться сюда, чтобы доказать всем и себе самому, что он победил детские страхи. Что может Бесстрашно пройтись над городом, ловя хвостами маски свист ветра и купаясь в его свежем, морозном потоке, балансируя на железной опоре. Скрип и грохот раздался сперва наверху и левее, видимо, там, за спиной, обрушился потолок, засыпав недостроенный этаж пыльным, белым крошевом. Младший мог пострадать. Кровь бешено стучала в ушах, широко распахнутый рот, подражая рыбе, глотал кислород, но дальше нёба тот не проходил, упираясь в невидимую преграду. Жестокий холод кусал мокрые от слёз щеки, пока лёгкие горели изнутри и пламя вырвалось с хрипом, царапая дымом трахею. — Р-рах-ф! — кисть дернулась к горлу и правая нога соскочила с опоры, ухнув в равнодушную пустоту. — Не рыпайся, Лео! Мать твою! — орёт, надрываясь, Раф — Соберись! Бесстрашный ты или нет?! Сейчас обоссышься тут, как девчонка на тупой тренировке! Сместившийся центр тяжести скрипит, и, кажется, сам темперамент съезжает ниже, покачиваясь. «Ненадёжная опора. Он не может меня вытянуть, потому что тогда она утратит баланс и упадём мы оба. Нужно ждать и не шевелиться. Удерживать равновесие. Микки и Донни найдут нас и помогут. Просто ждать.» Но «просто ждать» паническая атака не собиралась, пожирая могучего мутанта, словно шестилетнего черепашонка, рыдающего перед отцом и братьями на верхней полке книжного шкафа. Он проиграл Рафу спор. И отдал первое коллекционное издание комикса… — Лео, ставлю «Космических героев», что продержишься до прихода парней, слышишь?! — Что?! — его шок такой сильный, что даже дрожь спотыкается, прекратив на миг колотить. — Но ты же его порезал! Ты говорил! На мелкие кусочки! — отчаянный, полный слёз и ужаса крик, внезапно прорезавшегося голоса разлетелся на полквартала, было бы кому его слушать, кроме флегматично курлыкающих голубей на соседней крыше. — Не стал бы я, придурок! Ты же с них тащишься, как кот с валерьянки! Лежит он у меня со всяким хламом под половицей, уже, наверно, плесенью покрылся! Отдать хотел, да повода всё никак… — За десять лет?! — Ну, че ты прикопался, бля?! Домой придём, и заберёшь! Синие ленты хлестнули по скуле, коробки окон в домах через дорогу ожили жёлтыми светлячками: на город медленно надвигалась ночь, и лишь там, далеко на западе, ещё боролся с часами маленький, алеющий диск, заходящий за искрящийся зеркалом небоскрёб. — Раф. — Лео? — Я домой хочу. — Ага, да, но ты учти, что Дон в ч-фоны диктофон вмонтировал. — Раф, пожалуйста. — Сейчас пойдём, крошка Лео, на звезды посмотрим и пойдём. — Обещаешь? — Зуб даю!

за полчаса до

— Хватит, я устал гадать. Ты и Майки. Что между вами происходит? — Ничего. Просто Майки вырос, его потребности тоже, а мозги остались на том же уровне избалованной пятилетки. Естественно Сплинтер Младший не мог не заметить трещины, разбившей такой слаженный тандем! Не мог не подойти к Дону, ведь Майки ещё совсем ребёнок — младше аж на целых три минуты! Вечность в глазах их лидера и всей семьи, кроме отчего-то прозревшего гения. Может быть, дело в том, что дистанция личного пространства — естественная между двумя разумными существами — испарялась, улетучиваясь тонкой дымной струйкой в никуда. Умник не мог нормально поесть, поспать, не рискуя обнаружить «сюрприз в кровати», сходить в туалет так, чтобы кто-то не начал долбиться в дверь, наконец, даже в лаборатории! В его любимом, оскверненном Храме не найти уединения! Родное кресло изменило ему, пропитавшись их общим запахом, а каждый скрип колёсика отзывался импульсом в мозг, выдающем с беспощадной, фотографической точностью те самые кадры. — Кавабанга!!! — светится, отталкиваясь от края и пролетая двойным сальто над узким чёрным проулком. — Дин-Дон, не отставай!!! И в этом звонком возгласе, в широкой, от ушей улыбке и сверкающих двумя омытыми родниковой водой лазуритами очах столько жизни и непосредственной радости, что Ди спотыкается, запнувшись о парапет, и, неловко покачнувшись, успевает удержать равновесие. Но лишь внешне. Внутри же разверзлась пропасть, сосущая чёрная дыра, втягивающая жилы в ненасытную пасть, как спагетти, наверченные на вилку. С тем же хлюпающим, сочным чавком, зубьями в сердце и выкручивая чувства вновь и вновь. «Микки, ну, за что?!» — противно защипало в носу, и умник еле успел отвернуться, прежде чем розоватые отблески солнце поймали влажную вспышку в прорезях фиолетовой маски. Рыжик замер, у кирпичного края с другой стороны, и погас, будто кто выдернул из груди блок питания. Он видел, как ужасно знакомо передернулись узкие плечи высокого друга. И ему вовсе не нужно быть экстрасенсом, чтобы знать, что случилось. Донни больно. «Больно из-за меня.» — Ди? — Есть разговор, Мик. Сейчас, — и отворачивается, подставляя лучам и пыльном ветру кольца узора карапакса. Почти чёрные, но отдающие зеленью морских вод и тихим отливом охры, словно акварельная капля на целый стаканчик воды, золотящая этот изящный узор, увлекающий прикоснуться, сосчитав все ребристые грани и мелкие-мелкие сколы. Кто сказал, что они некрасивы? До слёз и протянутой в спину руки. Майки сглатывает, отходит набрать разбег и прыгает обратно, гася энергию перекатом, без всяких трюков и заводных выкрутасов. Сухая, горячая поверхность пружинит под пятками, положенные там же провода, будто живые змеи кидаются к пальцам — обвить, задержать, дать запнуться на пути к одиноко торчащей будке с серой железной дверью, у которой старший внезапно застыл. Глубоко вдохнул, будто перед нырком в ледяную воду, и кинулся с головой в омут, обернувшись и сдавив, наверно, впервые с тех пор , чужое плечо. До хруста — захочешь не вырвешься. Навис всей своей разницей в росте (на полголовы, Донни был самым высоким из них). Весельчак же замер, потерявшись в потусторонне-мудром давлении таких спокойных, тяжёлых, как объятия удава, но вовсе не равнодушных глаз. Янтарно солнечно-карих. У людей таких не бывает. У зверей тоже. Наверное, одни лишь боги с вершины своих знаний могут греть этим пронзительным теплом. — Микки, последнее китайское. Хватит. Ты понял меня? — Угу, — голова в мандариново-рыжей повязке бестолково мотнулась, пока блестящие аквамарины смотрели на старшего с щенячьей верностью и обожанием, прочертившим молящую складочку на лбу. Микеланджело горел переспевшей зеленью, выделившей каждую крапинку веснушки на растянутых поплывшей улыбкой щеках. — Точно понял? Я понимаю, — перекат бицепцев под светло-салатовой кожей, и пальцы сжались сильнее, до синяков, — переходный возраст. Гормоны. Любопытство и отсутствие альтернатив. Но ты должен понять, мы братья. Это табу. Что угодно, Майк, но это — табу. Позор на честь клана, семьи, нашего сенсея и отца, не говоря уже о нас самих. Даже если ты что-то чувствуешь сейчас, через несколько лет ты будешь жалеть и раскаиваться в содеянном. Поэтому закончим. Закончим, и всё вернётся, как было. Ты мой лучший друг, Микки. На долю мгновенья, когда опустились плечи и дернулся, сглатывая, кадык, он сдался, потупив взор в пол. Ничего не хотелось сильнее, чем уткнуться носом в жилку на шее старшего и втянуть запах — что-то от мокрой земли, дождя и солёного водоёма — выпросить ответные объятия, не выбивающие душу крепостью, но мягкие и родные, словно сомкнувшееся за тобой крылья ангела-хранителя. И, наверное, в какой-то параллельной реальности он так и сделал. И даже, годы спустя, поверил в то, что поступил правильно. В другой вселенной. Кулак упёрся в центр пластрона, толкнув старшего черепаху к скрежетнувшей ржавыми петлями двери, под навес, скрывшей тенью от кровавого ока неба. Младший воин шагнул за ним следом. Зубы прокусили нижнюю губу до красной струйки, стекшей на подбородок, в голубых глазах заревом полыхал закат. — Я знаю, что делаю. И знаю зачем. И даю тебе слово, Донни, так будет лучше. Мы не люди. И не им судить, что для нас правильно! Нас только четверо, всего четверо! Отец и вы трое — весь мой мир! Семья, братья, лучшие друзья, напарники в бою и пара в жизни! Разве ты не знал?! Не знал всегда, что никого другого быть не может! Рано или поздно, но так случилось бы, потому что люди другие! Они никогда не поймут, у них миллиард альтернатив! Зачем всматриваться в души, подбирать ключики к сердцам и ценить каждый подаренный миг, если всегда можно начать с начала! Донни мутант? Ну, так есть же красавчик Кейси! А если Кейси придурок, найдётся какой-нибудь Шон! Джон, Фрэнк, да хоть Кристина! Незаменимых нет! Такое слышал, да?! Это для меня без Лео в мире пресной воды не останется, без тебя посыпятся звезды с неба, а без Рафа — земля из-под ног уйдёт! У них всё по-другому! И Эйприл нас никогда не поймёт, не потому что плохая, просто она человек! Человек, понимаешь?! На боку зашуршал передатчик ч-фона, пиликнув переливом сигнала, но ни один из тяжко пыхтящих парней не потянулся к поясу. Отчаяние и гнев сгущались, как грозовые тучи, готовые разразиться дождём и громом, скрестившись в одной стихии необъятного, мрачного горя. — Я тоже, — с таким звуком в крышку гроба выбивают гвозди, — я человек. Пусть зеленый, рептилия и вырос в канализации, но я вырос на Шекспире, Гете, Дюма и Достоевском. Я читал Конфуция, красоту постигал с Моне, Ван Гога, Караваджо и Боттичелли! Меня учили их учёные! Аристотель, Ньютон, Менделеев, Эйнштейн и Стивен Хокинг! Я ем еду, созданную человеком, смотрю фильмы, в которых снимаются люди и даже Хамато Йоши, который меня воспитал и вырастил, был человеком! А ты, Микеланджело, можешь быть кем угодно и сколько хочешь считать, что наши понятия о чести, морали и нравственности писаны не для тебя! Но знаешь, что, Микки? Это уже не шутки. Если ты не прекратишь меня домогаться, я поставлю об этом в известность весь твой мир, начиная с Лео и заканчивая Кейси Джонсом! Донателло редко позволял себе такую ярость, встряхивающую как налетевший тайфун каждую клеточку тела, настолько поглощающую, что двинуться с места нет сил. Шевельни он хоть кончиком ногтя, и грянет атомный взрыв. «Я забью его до смерти. Просто до смерти. До смерти», — стучит молотком в голове и гений почти не дышит, переживая этот приступ норадреналина, молясь всем известным богам, чтобы мелкий молчал и не двигался, потому что в таком состоянии ни один, даже самый высокоорганизованный разум не способен себя контролировать. Чирикнул протяжной трелью третий по счету вызов, завибрировав у обоих сразу, но едва ли кто обратил внимание. Даже обрушься сию секунду Эмпайр-стейт-билдинг, они бы не обернулись. Протяжно шмыгнул чуть выпирающий черепаший носик, и "весельчак" утер его тыльной стороной ладони, зная, что не встретит в человеке напротив сочувствия. Люди вообще такие, не стремятся докопаться до сути, им больше нравятся ярлыки. Поставил печать, что, мол, «можно» и там, где сияла любовь, зловонной гнилью коптится презрение. «Не шутки, да, Донни? Ты прав, не шутки.» От чужого икающего, гомерического хохота внутри пустой, как колокол черепушки можно оглохнуть. И ничего не хотелось так, как свернуться в клубочек под одеялом и умереть. «Бедный мой маленький друг, ты правда на что-то надеялся? Правда-правда? Что примут, поймут, может, даже на шанс?! О, Ками, какой же ты, хрупкий, наивный малыш…» Проходит не дольше секунды, прежде чем кривая дуга рыданий сменяется косой мальчишеской усмешкой и голос звенит, разнося яркое эхо над спальным районом. — Ох, да, конечно! Оке! Давай только, чтоб было о чём рассказывать!!! Прежде чем скованный последней ниткой самоконтроль ум успевает ухватить тень движения, младший бахается на колени так, что трещит защита, а следом в сторону съезжает набедренная повязка и в низ пластрона утыкается жадный рот. Влажный, блестящий и чувственный, готовый ко всему и на всё, что его владелец видел когда-либо в порно. Тело реагирует животно. Сразу, подчиняясь бурлящим в крови гормонам и первобытным, звериным инстинктам. Доминировать. Выплеснуть злость. Не убить, так затрахать до смерти. Прости, Донни-человек, но рефлексы у тебя гигантской антропоморфной рептилии, толкнувшейся внутрь гостеприимного горла, обволакивающего, узко-пульсирующего, пока головка не уперлась в заднюю стенку глотки. Судорожный, рефлекторный кашель, булькающий слюной и подкатившей желчью, задыхающийся шмыг и вибрирующий по стволу стон. Голубые глаза распахиваются так широко и шокированно открыто, почти по-детски изумленно, что становится очевидно: к такому Микки готов не был. Живот скручивало, орган брата с каждой секундой становился всё больше и настойчивее, хотя куда уж?! И в руке он смотрелся не таким огромным, как теперь ощущался. Ещё вчера чемпион 2003 по заглатыванию хотдогов не представлял, что его ещё можно чем-то удивить, теперь же проникся невольным уважением ко всем порно-дивам, которые могли делать это и ловить какой-то там кайф! Даже если внезапно из-за соседней трубы дымохода выскочит пурпурный дракон и приставит пушку к затылку с приказом «продолжать», Майки пошлёт его нахер. Сразу пошлёт, как только распутает язык и перестанет давиться спазмами. До ушей долетел обрывок тонкого, задушенного звука откуда-то сверху. — Микки! — стальным капканом вцепились в узел на затылке, отдергивая назад (лента резанула по вспухшим векам). — Ты что творишь, паршивец?! — и столько сцеженной, концентрированной злобы в свистящем шепоте, что мозг взорвался, будто кто-то всё же спустил курок. Донни. «Назад дороги нет. Кончай или всё кончено, и это самая идиотская из всех твоих тупорылых шуточек», — тоном Рафа взвыло подсознание, и вопреки всему — земному тяготению, собственным инстинктам и отрывающей голову от позвоночника хватке, «рыжий» качнулся вперёд, пока ноздри не уперлась в остро пахнущую, гладкую кожу. На подбородок стекала горячая и тягучая от белых потеков смазки слюна, по кадыку к ключицам и вязко капая на нагрудный пластрон. Гланды резало, внутри жгло, сжимаясь вокруг чужой, пряной и раскаленной плоти, такой нежной и податливой, что это могло бы понравиться. Но влага пропитывала ткань сквозь намертво зажмуренные ресницы. «Сумасшедший», вакуум и гнев — всё смешалось в одну, пляшущую вспышками эйфорию. Трясло ударами оголенных нервных окончаний и всё, на что у парня осталось самоконтроля эта мысль: «Не двигайся». Как бы там ни было тепло и тесно, как бы ни обдавало ночной прохладой и жарким пленом, как бы не обрисовывал налившиеся кровью вены шершавый, неловкий язычок и не тянулась жидким шелком под напором щека: «Не двигайся». Ни одна из тренировок воли не выкручивала кости так остро, не сбивала на беззвучные хрипы, не оставляла настолько беспомощно жалким, готовым умолять и сдаться, перехватив контроль — мягкие апельсиново-рыжие ленты, доверчиво увязшие в дрожащих, как сломанных пальцах. «Нельзя. Не смей. Потому что.» Каждый прожитый ад в родном додзё держал на цепи перед распахнутым настежь Раем, но и путь туда настолько умопомрачительно сладок, что хочется, чтобы он длился вечно. Чужие ногти царапают бёдра. Ясные глаза закрыты перекрутившейся лентой, раскрасневшееся тёмной зеленью лицо блестит от пота, а такой болтливый, доставучий рот в кои-то веки занят чем-то полезным. И да, Донателло знает, что возненавидит себя за эти мысли, наслаждение и финал. «Ты сам напросился, Майк! Всё сам!» — ногти мутанта вонзились в горячую макушку, не позволяя сдвинуться на миллиметр. Откинутая назад голова и устремленный в чёрную высь взор пронзил облака, окунувшись всем собой в млечный путь и потонув в веренице сверкающих огней вселенной. Ни дыша, ни думая, ни существуя, тая бестелесным эфиром и заваливаясь на размякших, гудящих от напряжения ногах. Тело пошатнулось, споткнувшись об опору, и упало на жёсткую, холодную крышу как на пуховую перину. Без боли и страха, растворяясь в неге оргазма. Слепые карие очи пялились на то, как надсадно, давясь и кашляя рвотой на четвереньках, корчился его младший брат. Внутри не дрогнуло ничего. Хлынул дождь.

двадцать минут спустя

Он всегда любил чувствовать силу. Ноющую боль в натруженных мускулах, звон напряжения в ушах и какой-то по-особому свежий воздух, с неясным привкусом металла на языке. Когда полыхает каждая клеточка, но ты продолжаешь тягать железо, упираясь панцирем в поскрипывающий тренажёр и, противоестественно, с каждым подъёмом от груди штанга кажется легче — тяжелеют одни только локти. Рафаэль гордился своей массой, рельефом, трудом, тем, что по праву считался сильнейшим в четвёрке и мог выдержать, не дрогнув, натиск любого противника, даже Шреддера (пусть и пару ударов). «Слабак! Слабак, блять, дрыщ несчастный!» — мутными от боли глазами обладатель алой банданы смотрел, не в силах оторвать взгляд, как плавно, издевательски медленно разжимался кулак. «Предатель!!!» — отогнулся на фалангу мизинец, съехав по шероховатой поверхности добротных бамбуковых ножен и, с едва различимым «туньк» ударился в леов карапакс, прямо в грань естественного шестиугольника. Дождь хлестал, впиваясь иглами сквозь маску, ледяным градом шерстя по неровно вздымающемуся пластрону. — Всё нормально, Раф. — Пошёл нахер, Лео. И их затихший семь минут назад спор вновь прервался, чтобы Бесстрашный мог подобрать очередной бездарный аргумент в пользу своего доводящего до трясучки героизма. Набивший оскомину жертвенности. Тошнотворной тяги к мазохизму и желанием непременно за что-нибудь сдохнуть, причём чем мучительней и страшнее процесс, тем чище энтузиазм. Из ангины с температурой под сорок дорос до лопастей коллектора, перерабатывающего мусор, но это что, цветочки… Когда они вышли на поверхность, сколько открылось перспектив! Мутаген, инопланетные бомбы, атомные распылители, лазеры, пыточный электрошок, гигантские когти Рахзара и разъяренный Шреддер! Думайте недобитому суициднику хватит? — Раф, всё в порядке, правда. — Пошёл нахер, Лео. — Ты можешь отпустить. — Пошёл… — Если правильно рассчитать силы, то успеешь ухватиться за опору. — Нахер, Лео. Нет. Я в этом не участвую. В «чём именно» уточнять не требовалось, не после всех срывов, ора до хрипа, разломанных в щепки шкафов и сбитых в мясо о чужую улыбчивую морду костяшек. Алый Дьявол не раз пытался втолковать своему лидеру, что может однажды не успеть. Оттолкнуть с траектории выстрела, пока Леонардо тянет огонь на себя, подставляясь, чтобы умник успел закрыть портал в измерение крэнгов. Отвести пилу футбота от сонной артерии - собственный сай оцарапал висок у повязки. Её обладатель был слишком занят, заботясь чтоб Эйприл О'Нил не расшиблась об лёд! А тот раз с Ороку Саки… В любой из них синеглазый болван сражался как в последний! В сто крат хуже, потому что не просто не ведая страха, а будто не зная, что бывают смертельные раны. Что новое сердце даже их гений внутрь не затолкнет, что штык, вошедший в глазницу, тебе не укус комарика, что… Раф силён. Он очень старался, всегда с самого-самого детства. Но не всесилен! Некоторые капли дождя на вкус такие солёные. Большой палец отогнулся на треть. «Четыре минуты, не больше», — понимание беспощадно, пока кислотная зелень отчаянно косит на колкие судороги, приливами сотрясающие плечо от локтя и обратно, выбеляя в лунной темени жилы. Он лежит под наклоном на узком, шатком куске бетона, балансирующем на угловой опоре двух балок, оставшихся от обвалившегося под ногами пола. Левой ладонью до содранной кожи цепляется за гнутую арматурину, торчащую из остатка стены, вот-вот готового сорваться в лифтовую шахту, а правой стискивает ножны любимых катан. Чужих, но самых ярких и дорогих на свете, с синими кисточками и чёрной тисненной обмоткой на рукоятях. — Лео, пожалуйста. Пожалуйста, Лео, не надо. — Всё будет хорошо, Раф. Вы справитесь. — Нихуя, я за тобой умру, если ты это сделаешь. Усек, ублюдок?! — Я люблю вас. Передай ребятам, Раф, я люблю вас всех. Мне жаль… И это только моя вина. Мурчащий тембр больше не сбивался, оставаясь печально, меланхолично ровным, будто и не болтаются босые ступни над бездной, и не реет иссиняя в лунном свете маска. Словно он не умрёт, как только правая рука изменит своему владельцу. — Святоша, блять! — Закройся, дурья твоя башка, — беззлобно фыркает старший, немного в нос, забавно это у него всегда выходит. Рафаэль кричит, захлопывая веки, когда дернувшись в последний раз и изогнувшись в локте под странным углом, его хватка разжалась. И лишь блекнувший галлюцинацией, наваждением охровый огонёк заставил взреветь на пике агонии и сомкнуть отстегнувшуюся от сустава конечность обратно. Зрачки ослепли, пол тела варилось в кипящем масле, остатки спихнули в азот. И сердце вот-вот развяжется, долбясь в грудину с такой свирепой мощью, что не усомниться: будут трещины в ребрах. — Хватит, Раф! Рафаэль!!! Отпускай, черт тебя подери, всё закончилось!!! Голос умника едва просверлил застлавшую разум белую пелену. И только выдох, неясный по смыслу, зато отлично знакомый по сладковатому аромату лимонника, мяты и моря, раздавшийся над внутренним ухом позволил ему отключиться, обмякнув. Повисшую следом тишину можно было резать на лоскуты и паковать в коробки.