Повеситься в пыльном шкафу

Ели мясо мужики Пивом запивали О чём конюх говорил Они не понимали

— Ла-ла-ла-ла! — из окна на кухню лился свет, отражаясь в хирургически чистых металлических поверхностях и на хромированных боках новеньких кастрюль, сковородок и соуснике. Тихонько шкварчал мелко порубленный кайенский перец, смешанный с луком, чесноком и томатной пастой, разливая по комнате изысканный аромат. Кипела паста-спагетти, скользя и переплетаясь толстыми пшеничными нитками под ярким светом верхнего плафона, от воды поднимался белый пар и, мягко нырнув внутрь ложечкой, повар понял, что всё почти готово. — Ммм-мм, — мычал себе под колпак увлеченный процессом шеф, расслабленно подкинув вверх тесак и подхватив за ручку ровно над доской. Сочный, жёсткий кусок бедра, вымоченный в вине и молоке, был тщательно протёрт специями и сдобрен розмарином. Любовно проведя по срезу, Микеланджело сглотнул, зачарованно рассматривая белые прожилки элитарного мраморного мяса. Филигранно заточенный нож впился в мякоть поцелуем, срезая тонкий, полупрозрачный ломтик один за другим… — Пип! — пиликнула духовка, и ловкие пальцы прекратили скручивать розочки сашими-тартар, которые он решил выложить на зелёную палитру — огурцы, морская капуста и яркий хруст сельдерея прекрасно оттенят тягучую тяжесть блюда. — Пип-пип-пип! — снова и снова, пока он споласкивал дамасскую сталь под проточной водой. — Уже бегу, дорогая! Створка открылась, и в лицо пахнул дух поджаренных домашних колбасок, фаршированных печенью и овощами, тихо пищащих на раскаленной решётке гриля. — Беллисимо, — выдохнул Микки и смахнул выпавшее из уголка века мультяшное сердечко, спружинившее о ноготь мармеладным желе. В зал тихонько вкатилась тележка с пустыми фарфоровыми тарелками, хрустальными бокалами, выставленными в ряд вдоль нижнего яруса. А в центре, словно на алтаре — глубокое блюдо, полое изнутри, приятного молочно-белого оттенка с естественным узором, похожим на живой водоворот. Внешне куда богаче, сложенное из роговых пластин, на ощупь будто склеенных друг с другом чёрно-коричневых ракушек зеленоватого отлива. «Я видел где-то, только где?» — раздумывал Микеланджело, пока руки ловко вкладывали в панцирь всю начинку. На дно из огромной, запотевшей кастрюли вылился студенисто-мутный холодец, жидко дрогнув, когда его прикрыли залитые томатным соусом фрикадельки, колбасы и нежная паста, сверху, тихонько насвистывая, шеф выложил четвёрку превосходных стейков, невольно облизнувшись и сглотнув набежавшую слюнку. «Без братьев есть — не комильфо.» Наконец, разложив салатные листья, осыпал зелень кровавыми розами. «Именно так будет правильно, да.» Золотые ролекс на запястье показали время ужина. И в обеденном зале заиграла приятная классическая мелодия, ненавязчиво предлагая сесть за стол, накрытый кипенно-белой скатертью и пригубить рубиновое вино, аккомпанементом к собственным трудам. — Панцирь, Майки, это улёт! — заталкивая в пасть ложку за ложкой и ляпая красным на бархатный ворот смокинга, выдавил Раф. Клыки смачно вгрызлись в наколотую на сай мякоть ребра, и зубы с хрустом сорвали кровящий, жилистый кусок с кости. Донни поморщился при виде варварской дикости старшего и сдвинул стул в сторону — мало ли, вдруг слюна долетит до накрахмаленного манжета новенькой рубашки? — Согласен, мясо такое нежное… Просто тает во рту! А где, кстати, Лео? Он просто обязан заценить твой шедевр! — Ох, парни, спасибо! Это так трогательно! Но вы не волнуйтесь, Лео уже всё заценил… — Что, без нас, да как он мог?! — Это было очень эгоистично с его стороны, — вздохнул Мастер Сплинтер, промокнув губы салфеткой. Герой дня, не обращая внимание на разразившийся скандал, тыкал вилкой в пасту. Там должно быть где-то… Да где же? Нырнул на самое дно общей плошки, заляпав кисть о фрикадельки в соусе, и наколол, наконец, свою матово блестящую добычу. — Кому глазик? В столовой воцарилась гробовая тишина. И Микеланджело с солнечной улыбкой на устах обернулся к находке — рассмотреть метрово застывший зрачок и синюю звездную радужку, точно предрассветное море, впитавшее в себя загадку ночи и все надежды будущего дня. Погасшие надежды. Ослепшие и, как там сказал Донни? «Растаявшие во рту…»

***

Его рвало даже после того, как опустел желудок, скрученный спазмом, а с губ слетели последние ошметки сырных палочек. Он блевал до головокружения и рези внутренностей, но даже когда всё закончилось и организм отказал выдать порцию желчи, в носу всё ещё стоял сбавленный пряными специями запах жареного мяса. — Л… — закончить не смог. Казалось, будто не имел на то права, словно если он договорит, в комнате вспыхнет свет и вкатится тележка с блестящим блюдом в форме черепашьего панциря. Он свесил ватные ноги с края кровати, не замечая, что палец вляпался в жижу. Не чувствуя самого себя, пошатываясь побрел к выходу из зловонного, грязного закутка. Машинально утер запястьем рот и захлопнул за собой дверь, выкрутив ручку. В логове прохладно разлился чистый, отфильтрованный вентиляцией воздух, опахалом обдавший с головы до пят. Микки постоял, дыша глубоко и надрывно и старался не думать. Впасть в шок, забыть, свалиться в обморок или в бешенстве кинуться на стену — не получалось. » — Да, чё ты, вкусно же было!» — хихикнул насмешливо голос и, кажется, ткнул локтем в бок, подначивая посмеяться вместе. — Лео! — выцарапало больное, осипшее после вчерашнего рандеву на крыше горло. И мальчишка опрометью метнулся в комнату старшего брата. Тени за спиной сгустились, лизнули потный загривок и нервно вздымающиеся, как у загнанной лошади ребра, барабанили дробь вдоль хребта. Удар. Плечо вбилось в дерево так, что дрогнул, скрипя косяк. Ручка согнулась, заскрипела, куснула ладошку острой каймой замочной скважины, но не поддалась. Заперто, на ключ заперто, а внутри тихо, как в склепе. И Майки бы завизжать в лучших традициях хоррора, так чтоб обрушился потолок и все домашние вывалились в гостиную, во всеоружии и спальных колпаках, да только голос пропал. Тьма липко мазнула по связкам и не спеша стекала дальше, забивая прохладной слизью дыхательные пути. «Ты совсем один, мой маленький, бедный друг…» Он перемахнул через перила, точно пьяный. Не думая о равновесии и форме кувырка, не заботясь о том, что трёх метров между первым и вторым этажом его коленям с лихвой хватит. И лишь шестое чувство взревевшего инстинкта перевернуло в воздухе, заставив погасить инерцию отработанным до автоматизма перекатом. Лоб вписался в угол дивана, обещая прекрасно бордовую шишку к утру, но от боли сознание чуть прояснилось, ровно на миг, закричавшее: «Донни!» Тёплый, разумный, имеющий простое объяснение для чего угодно старший, от которого пахнет то хлоркой, то медицинским спиртом и латексными перчатками, но у жилки на шее всегда одинаково — Доном. Мрак расплывался, теряя очертания мебели. Его густые, тонкие пальцы, бренчащие как скелет, цеплялись за пятки щекоткой. Он хохотал — неслышно, но ощутимо, резиновым мячиком перекатываясь по густому ворсу ковра, ухмыляясь в огоньках игрового автомата и натужно шурша верёвкой их детской качалки-шины. Шаг, шаг, шаг — половицы стонут. Кап, кап, кап — чьи-то глаза мелькают в чёрной глади пруда и неотрывно смотрят. — Донни! — жаркий шёпот в металлическую преграду и Майки барабанит то кулаками, то отбивающей джигу челюстью, — Донни, открой! Донни! Ди, пожалуйста! Мне кошмар приснился, Ди! Из-под порога лился ровный, белый свет. И сквозь стук крови во внутреннем ухе, Микеланджело ясно различил, как чужие пальцы прекратили терзать компьютер, перекатились колёсики кресла и, кажется, шаркнули по полу босые ступни. «Донни идёт сюда.» Слезы благодарности горьким клеем сковали ресницы и покатись по по-детски припухшим щекам, не встречая привычной преграды в виде оранжевой маски. «Донни спасёт меня.» С обветренных уст сорвался радостный всхлип. И, кажется, даже тьма за спиной отступила, ворчливо прижав свои щупальца и щёлкнув с досады когтями. Его ангел-хранитель остановился напротив, загородив узкую линию света, но ведь неважно. Он же сам и сиял, точно сверхновая. — Ди… Дважды щёлкнула ручка, дернувшись туда-сюда и застыв. Тень с той стороны растаяла. Колёсики звякнули, сместившись. И затрещала, как пулемёт, под чутким пальцами допотопная клава. «Он проверял, что дверь заперта.» И, наверное, даже увидь Майки острия когтей Шреддера до середины сверкающей стали вонзившиеся в центра пластрона — не испытал бы подобного смертельного шока.