Повеситься в пыльном шкафу

— Да чтоб тебя, тупая железка! — под возмущенно-испуганный возглас Дона Раф впечатывает кулак в шуршащий серой пеленой экран. — Будешь ты сегодня показывать что-то или нет?! — Раф! Ничего не изменится от того, что ты пнешь его пару раз! Это так не работает! — и гений с нарастающим ужасом пялится на серые тряпки, расхлябанно болтающиеся вокруг бугрящихся бицепсов. Подумать только! Вчера этот парень пальцем без зубного скрежета пошевелить не мог, несмотря на все компрессы и обезболивающие уколы, этим утром доктор Ди наложил фиксирующие повязки из эластичных бинтов и прописал недельный полупостельный режим, а теперь только гляньте на нашего титана! Он вообще в курсе, что у него внутренние разрывы мягких мышечных тканей и, возможно, были повреждены сухожилия? — Хорошая идея, Донни! — в поскрипывающий корпус с размахом влетает наколенный щиток. Умник икает, хватаясь за голову, представляя, как придётся спаивать микросхемы, убивая лишний (словно такие бывают) час своей жизни на ремонт «самого важного» прибора в доме. Однако, вопреки логике (рядом с Рафом бедняжка чувствует неловкость) и всем опасением, монитор подмигивает, с тихим «пуньк» выдаёт картинку идеального качества. «Новые приключения Крогнера Варвара! Крогнер против ангельских дев! Спутч: — Быстрее Крогнер! Ангельские девы захватили волшебницу! Они выпьют из неё душу! Крогнер: — Волшебница!!! Нееет!!! Крогнер уже идёт!!! Крогнер скачет, от земли поднимается пыль.» Она всегда приходит как весна. Как глоток чистого воздуха в канализации, как первые подснежники, хрупкими лепестками разбивающие лёд, как мягкое касание летнего ветерка — прохладного и мимолётного. И пусть после духота и вонь покажутся стократ невыносимей, в этот миг ты чувствуешь себя благословленным. И живым. — Привет, Эйприл! — Привет, Донни! Парни! — Здорово! — Здравствуй. — Хаюшки! Как делишки, Эйп?! Он хотел бы, чтобы она приходила почаще. Появлялась в этой комнате с неизменной улыбкой в десять тысяч ватт и огнём своих гладких, сияющих бронзой локонов. Донни мечтал бы к ним прикоснуться, пропустить сквозь пальцы и вдохнуть неуловимо-сладкий аромат духов. Но он не смел, не так открыто. Лишь украдкой, словно вор, мимоходом. Или спасая её в бою, выгрызая это священное право с кровью, потом и смертью, следующей по пятам. — Всё супер, Микки, спасибо! А у вас как? Я с пиццей! — Моё ты солнышко! Знаешь, как я тебя люблю, сестрёнка?! — Ахах, знаю, как ты любишь пиццу! Досада. Боль. Ярость. На то, что сам при всей своей гениальности не додумался её рассмешить. От того, как ясно, переливом горного ручейка звучал её чарующий смех. Так могут смеяться лишь ангелы. И ревность. Удушающая, сбавленная гневом, почти жгуче-черной ненавистью к рукам, которые посмели дотронуться до неё. Обнять. Держать эти прекрасные, белоснежные кисти, такие нежные и хрупкие. А если бы он причинил ей боль? Эта злость не хотела утихать. Словно заевшая пластинка, его мозг раз за разом прокручивал один кадр. Улыбка, смех, полуобъятие. Улыбка. Смех. Полуобъятие. И давление, многофутовое, вбивающие в почву по колено, удушающее. Вода с привкусом ржавчины. Предательство лучшего друга. Ноготь оцарапал шею, там где совсем недавно красовался первый в его жизни засос — шутки Майка в последнее время смешными быть перестали.

***

Наждачкой снимают кожу. Как чешую сдирают с рыбы, одним движением, чулком. Так по панцирю проходит этот взгляд. А от смеха во рту привкус пепла. Он актёр погорелого театра. И зачитывает реплики не столько, чтоб разбавить зевающую скуку зрителя, вот-вот готового свистеть, сколько из упрямства. Ослиного, тупого, Рафьего упрямства. «Шоу должно продолжаться!» На зло всему и вся. «Донни меня ненавидит», — резиновым мячиком бьётся в изнанку черепа. Ты отбиваешь — летит обратно. И снова, и снова, и снова, по бесконечному кругу, как циферблат. «Никогда не простит», — завинчивается проволокой, удавкой, гароттой* на шее. И режет голос, заставляя скрипеть несмазанными дверными петлями. Жёстче и беспощаднее. И уже давно не смешно, самому не смешно, плакать хочется. Но губы тянутся в стороны, и щурятся, слезясь, глаза, а вместо крика горло давит хохот — по привычке. А может, просто не его. Чужой. Грохочущий смех пустоты.

***

Эйприл рассказывает что-то о Кейси, экзаменах и как все в школе развешивают розыскные плакаты с изображением Ирмы, той самой, злобный-крэнг-робот-убийца-Ирмы, которая ещё недавно звалась её лучшей подругой. И что-то влажно блестит в уголках её глаз, несмотря на задорную улыбочку и стаканчик колы в руке. — О-о-о, Эйп, теперь мы твои друзья! — и Микки притягивает её ближе, осторожно смахивая крохотную капельку со светлых ресничек. Шипящая кола подливается в пластиковый стаканчик, а на плечи сам собой ложится тёплый шерстяной плед. «Рыжий» ниндзя поглаживает подругу по спине и, когда она вдруг падает ему на пластрон, давясь рыданиями, его руки сжимается чуть крепче, а взгляд падает на экран. «Волшебница в цепях, теряя сознание: — Крогнер! Я знала, что ты придёшь! Крогнер и Спутч окружены прекрасными нимфами, прикрытыми эфирным розовым туманом. Спутч: — Скорее! Она слабеет с каждой секундой! Эти цепи высасывают её жизненные силы! Крогнер: — Неееет!!! Но они… Они такие ангельские!.. Прости, волшебница. Крогнер сражен красотой. Крогнер падает на колени. Крогнер кричит. Экран темнеет. Продолжение следует… " Включается реклама зубной пасты с отбеливающим эффектом, и в голливудскую улыбку Микеланджело светит точно такая же человеческая, плакатная, искусственная. Мышца, на которую давит, которую греет прелестная пушистая головка с такими мягкими, как перышки, морковными волосиками, разрывается. Разве можно любить кого-то так сильно и при этом столь неистово ненавидеть? Она — его первый друг, кроме братьев. Его сбывшаяся мечта, настоящий человек, который признал и поверил. Она горячая, на фоне температуры тела хладнокровных, как огонёк в очаге. Мягкая. Она улыбается, а главное — она им всем доверяет, всей его семье, ему самому. Он для это девочки настоящий герой, и, да, да, если бы кто спросил, Микеланджело не колебался бы ни секунды: он готов за неё умереть. Потому что Эйприл очень хорошая, добрая, смелая и она так помогает учителю, сама того не ведая (а может быть, прекрасно зная), она спасает его от призраков прошлого. От Мивы. Караи… Но, Ками, как же он её ненавидел! По черному, съеденными смогом фибрами души, так остро, что ему казалась эта сажа сочится сквозь поры и вот-вот расплавит обшивку дивана и сожжет заживо такую хрупкую, маленькую девочку в ловушке крепких объятий. Такую же поцелованную солнцем, рыжую и голубоглазую. Сестрёнку. Ну почему его братья такие придурки?! Почему Лео сидит на ковре и лыбится, закусывая попкорном и прислонившись затылком к Рафову колену, а тот в свою очередь пытается изобразить позу побрутальней, развалившись на пол скрипящего старой кожей диванчика. Да хоть бы сам Ромео недобитый! Хоть бы он подошёл и снял эту ношу с груди, пусть на секунду, на микромгновение ослабил удавку на шее. Чтобы сломать через считанный вздох, когда земля уйдёт из-под несчастного висельника. И шут заплачет настоящими, кровавыми слезами. — Спас-спасибо, ребята! Вы так много делаете для меня, Ми-Микки, а я… Я только… Одни проблемы! — Ну что ты! Ты ни в чём не виновата! Ты замечательная, Эйприл! «— Просто Донни в тебя влюблен. Мой любимый Донни. — Ты же знаешь, что можешь убить её так быстро, что она даже не заметит? — Заткнись. — Легко, как цыпленка. Чик и всё. — Закройся, я сказал.» И, стиснув зубы, обречённо откинул голову назад, жалея, что утоп в мягкой спинке, а не вмазался со всего размаху в кирпичную стену. Ниндзя должен стойко выносить лишения, тяготы, боль — испытания как тела, так и духа. «Я не хочу кончить, как Шреддер. Есть другие способы. Она любит Кейси, она уйдёт, а Дон останется. И я тоже. Он же сам хочет на самом деле, только трусит себе признаться… Всё хорошо будет, я ещё крестным отцом побыть успею… Кстати…» — Эйп, сестрёнка! — Да, Майки? — А можно я буду крестным ваших с Кейси малюток?! Можноможноможноможно?! Девочку назовём Джозефина-Франца-Марка-Рафаэлита, а маль… — Что?! Каких ещё детей, Майки?! Ты с ума сошёл?! Я в одиннадцатом классе!

***

Вкус жженой резины во рту всё пережевывается и пережевывается, и пережевывается, будто кто-то искусственно отключил глотательный рефлекс, и в какой-то момент Донателло почти всерьёз вообразил, что ему придётся провести остаток жизни, занимая челюсти исключительно этим нехитрым делом. Измельчение в вязкую кашицу вяжущих кусков переработанной нефти. «Абсурд, организм не приспособлен к подобной форме деятельности…» Следом за первым проблеском разума, зачатком здравого смысла прозвенел следующий: «Почему я жую резину? Откуда она взялась у меня во рту?» И тогда взгляд опустился ниже, к раскрытой упаковке и сложенному лодочкой треугольнику пиццы у него в руке. Хрустящая корка, тягучий пармезан, крупные ломтик томата, кусочки шампиньонов и ветчина… Крайняя клетка мозга изумилась, ведь это была его любимая пицца, из той самой кафешки на углу Иствуд и Роуд, где они крайне редко делали заказы, потому что курьер досюда не доезжает. «Надо же… Какая гадость.» Пальцы разжались, и сыр смачно плюхнулся на полированную гладь стола. Донни машинально вскинул подбородок, обернувшись на громкий звук — смех. Красивый, мелодичный и… Мерзкий. Нет, раньше он определённо так не считал. Но раньше ему и плавленый сыр не казался резиновым, верно? Фаланги болели и жглись, ногти до крови впивались в мякоть, и отчего-то мелко дрожала правая рука, а перед внутренним взором, как заведенный на автомат калькулятор, мелькали тупые и острые углы, лучи, кривые… Пока что-то бархатисто мягкое не тронуло предплечье, он не замечал, как крепко стиснул кухонный нож. — Нет, сын мой, это не то, чего ты хочешь, — спокойный, глубокий голос приливом окатил внутреннее ухо и раскаленный песок, ссыпанный под веки. Солёная вода омыла треснувшую янтарную радужку и впиталась в пурпурную ткань. Расплылись все расчёты потенциального броска. Нож с глухим звоном выпал, и Донни почувствовал горькую кровь из прокушенной щеки. — Он же мой брат, сенсей. Он же знает… Он же… Как мне?.. — Ярость слепа, Донателло. Будь твой разум столь же холоден и собран, как обычно, ты бы видел то же, что и я. Прозрей, — и прежде чем черепашка успел раскрыть рот, по затылку легонько стукнуло навершие резного деревянного посоха, — а после уже и суди, начиная с себя самого, — верткий хвост подцепил ломтик пеперони из слегка приоткрытой коробки, и крыс уверенной походкой удалился, дернув усом у самого входа. — Донателло! Я не советую тебе греть змей в своём доме. Ревность самая коварная и ядовитая из них. Она будет ласкать твои уши, пока те не оглохнут, зализывать слезы, пока глаза не перестанут видеть и утешать сердце до тех пор, пока оно не забудет, как биться. Впустив её, ты обретёшь факел из чистилища, освещающий путь, но огонь не щадит никого. И гаснет лишь на пепелище, когда гореть больше нечему. Ни дольше, ни раньше. Ты сожжешь им свою избранницу, своего брата и себя самого… Острые, пушистые ушки поникли, и за старым мастером беззвучно закрылась дверь. Гений же остался один на один с немой прострацией и закипающим чайником. Зная тяжёлую судьбу человека по имени Хамато Йоши, он никогда не предполагал, что из всех братьев этот урок достанется именно ему. Юного мутанта пробрало до зубного скрежета, стоило вообразить, хоть на секунду, что он может превратиться в Чудовище наподобие Шреддера и причинить вред родному брату! Микеланджело, смешливому, яркому, согнувшемуся в три погибели перед телевизором, так что хвосты апельсиновый ленты мелькнули и утонули в чашке с карамельным попкорном, учудив переполох в гостиной. Вот надрывает глотку Алый Дьявол, а секунду спустя все уже забыли про телешоу, с азартом наблюдая полет разодранных в пух и прах подушек и делая ставки на победителя. — Майки! Мелкий остановился и надул щеки, издав протяжный неприличный звук. — На-на-на! — перескочив через игровой автомат нагнулся, покрутив хвостиком перед разъяренным старшим, и с визгом помчался дальше, напевая. — Нас не догонишь, а нас не догонишь! «И вот оно меня домогается? Это вот?! Боже, Дон, ты, действительно, неудачник. Как ему объяснишь вообще хоть что-нибудь?! Это же Микки! Мармеладки вместо мозгов! Надо было сразу понять, что бесполезно с ним разговаривать и морали разводить! Он же как ребёнок, пока не ошпарится — не поймёт, что кипяток трогать нельзя! А раз так… — чайник за спиной пронзительно засвистел. — А раз так, значит сделаем, чтоб ошпарился.»