Повеситься в пыльном шкафу

Раф приходит в себя спустя вечность. Или пару минут. Лео не скажет, слишком глубоко раненный этими пальцами, этой дрожащей рукой, которую так методично безжалостно разминали длинные, узкие ладони Дона. Казалось, что всё. И он был готов, как и всегда. С самого-самого детства, когда учитель сказал: «Теперь мы попробуем спарринг. Кто выйдет первым?» Дрожащий и испуганный черепашонок с синими глазищами на пол-лица смотрел на своего ласкового, нежного папу, в мгновение ока обернувшегося суровым мастером. И до тонкого натяжения хрупких струнок души не мог понять, что за проклятье? Какое тёмное заклятие превратило ласковые руки в боль? Когда в чёрных искорках погасла нежность, а игривый хвост из самого верного друга сделался тугою и хлесткой плетью? Глядел на сенсея. На Бога Войны во плоти, протянувшего к братьям лживо мягкую кисть, выскользнувшую из шелкового рукава юкаты. Смертоносную, непреодолимую, непобедимую. Ребром в сторону. И готовую бить. Чуткие, мягкие уши не станут слушать слезливых, отчаянных «папа, хватит!». Сверху, от смиренно склоненной макушки до поджатого к пяткам хвоста малыша окатил кипяток. Шпарящий, шипящий на коже и выжидающий взор чёрных, как космос и непреклонных, что бездна очей: «Леонардо, может быть, ты? Готов?» Нет. Нет, невозможно быть готовым к первому, заведомо проигрышному поединку с отцом. Не на глазах у младших. Под пристальной едкой зеленью, подмечающей каждый промах, голубыми смешинками и карими семенами сомнений в себе. «Раф не забудет, Мик не поймёт, а Дон… Дон не осмелится встать, если я проиграю, ведь я первый. Я старший.» Но это осталось внутри. С губ слетело твёрдое: «Хай.» И будущий лидер поднялся, пошатнувшись на подгибающихся от волнения ногах. И пошёл, с каждым шагом ощущая, как немеют от холода ступни и трясутся несчастно поджилки. Ему было страшно, ему было плохо, и падать носом в пыльные маты в первые три секунды после броского: «Хаджиме», — невыносимо. Смех, звонкий, как колокольчик — самого младшего и жужжащий потревоженным шершнем — их бунтаря, навсегда въелся в подкорку. Сжигающий в уголь стыд, и хлипкое, тающей льдинкой на пепелище, облегчение, что всё закончилось. С тех пор он навсегда усвоил, что отвечать. И сегодня, когда смерть обернулась к ним сосущей могильной тьмой: «Кто выйдет первым? Леонардо, может быть, ты? Готов?» Он знал. Но бетон ощущался надёжным, неподвижным, непоколебимым. И впивался в голени крошевом ломких осколков штукатурки. В теле не осталось костей и мускулов — вата, хворост и пух, он казался себе настолько лёгким, что следующий же порыв ветерка должен был сдуть его в пустоту. «Не сегодня. Не сегодня. Не сегодня», - заведенным молоточком стучало в висках. Блуждающий взор коснулся муки, кривого оскала на хвойно-тёмном от прилившей крови, мокром лице. Алая повязка побагровела, пропитавшись солью, дождевой водой и потом, облепив нахмуренный лоб и судорожно сведенные скулы. — Раф… Спасибо, брат, — выдох, рядом, так, чтобы расслышал и поддался на уговоры семейного доктора. Хватка на ножнах разжалась… оставив бамбуку свой продавленный след.

***

Ниндзя живёт во тьме. Это то, что роднит нас, учителя, Шреддера и сотни тысяч душ, что проливали кровь, убивали и умирали в глухой к молитвам ночи, растворяясь с рассветом. Жёсткая циновка, мягкий дух благовоний, окутывающий беззвучно шелестящую листву и одинокий огарок свечи, пристроенный меж вспарывающих плитку пола корней — нагих и корявых, жёстких, упорно пробивающих своё право на жизнь в тени глубокой подземки. Седзи, ведущие в додзё, захлопнуты. Стены не дышат, сторожа регалии, заточенные клинки, застывшее цепи и ряд поблескивающих от жажды копий. Вдалеке грузная туша — висельник на вколоченном в потолок крюке, вечная жертва, пропитанная бурыми пятнами и ссыпающая беззвучный, чёрный без света песок. Огонёк догорает, танцуя, цепляясь за кислород и чадя к высокому потолку. Силуэт отделяется от мрака его ожившим семенем и проводит неуловимую тень, разбивая дымную струйку и ловя в ладонь последние, тусклые искорки. Это тоже они. Обратная сторона клинка, их отличие от врага и его ассасинов — эти самые последние искры в ночи, полыхнувшие так отчаянно ярко, каждая — упавшая с неба звезда. Каждая — обагренный луч закатного солнца. Каждая — тусклая жизнь светлячка, взлетевшего над ромашковым полем. Каждая, как свеча. Дрожащая, игривая, смертная.

***

— Где вы шлялись, мать вашу пробирку?! — темперамент брызжет слюной, и хотя он едва стоит, раскачиваясь из стороны в сторону словно маятник, инстинкт самосохранения скребётся в затылок, подымая дыбом несуществующий волос: «Беги.» Рафаэль скалится косой, как скрежет крюка по булыжнику, ухмылкой и не замечает белой слюны стекающей из уголка рта тонкой струйкой. Только блестящая от дождя, натянутая на мышцы кожа вздымается в глубоком надрывном дыхании. Зелёные очи сдирают скальп и плавят в жижу всё, чего касаются, затопленные чернотой зрачка до тоненького обода… Но хорошо. Когда брат намерен нападать, они белы, как серп костлявой. — Майки решил пошутить, — равнодушно кидает Дон. В такие моменты Леонардо сомневается в том, что младший осознает действительность. Отсутствующий, грустный до тёмного, вишнёвого отлива взор блуждает по влажным потекам на стенах туннеля. Гений идёт спотыкаясь, волоча ноги в сточной воде в полуметре от них и в параллельной галактике. Берсерк клана Хамато носом утыкается в плечо долговязой черепахи, почти дышит в шею, готовый зубами рвать яремную вену, но Донателло спокоен, как удав и меланхолично рассеян, копаясь в аптечке и приговаривая: «Да где же?.. Не взял что ли?», — устало махнув рукой, приваливается к оружию, будто посох бы ему нужен не последним рубежом обороны, а в качестве удобной прогулочной тросточки. Распаленный владелец сай из последних сил сдерживал взрывную ярость на привязи, но брошенная вскользь фраза прозвучала командой «фас». — Кусок вонючего биомусора!!! — молниеносным рывком взбешенный мутант очутился перед притихшим «рыжим» и пинком отшвырнул его в стену, вдарив лбом по носу. Майки вывернулся, получив по подбородку, и тут же слизнул кровь из разбитой губы. Хрипло выдавил: — Я не знал! — А ч-фон у тебя в заднице вибрировал, что ты не заметил этот конченный сигнал SOS?! Паршивец… — хлюпнув канализационной жижей, попытался было сжать кулак, но добился только скрипка эмали во рту. Мелкий исподлобья сверкнул гневным взглядом, вжав панцирь в покатую стену, и перекрёстки руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что готов царапаться и огрызаться до последнего. Он редко бывал придавлен виной, ведь смех его шуток грел своей безобидной находчивостью. Не так, ой, не так, чтобы жизнерадостный голос сипло гнусавил в нос. — Донни тоже там был! Нехрен на меня одного всё время наезжать!!! «Родной наш, рыжий котёнок. Конечно, ты не хотел разбить любимую хозяйскую чашку, просто молоко было именно в ней, на донышке», — с мягкой полуулыбкой подумал Лео и тут же нахмурился. «Самое время вмешаться.» — Чё вякнул?! — Раф, хватит! — и в один прыжок оказался рядом, чтобы перехватить маэ-гэри в замахе и чуть вывернуть голень, скрутив в пока безобидный захват. — Это я виноват, что привёл нас в опасное место! И обычная тренировка едва не закончилась трагедией. Иронично, что сегодня младший брат упустил из виду главного виновника, тогда как обычно именно лидер несёт ответственность за всё: от внезапно взошедшего в пять утра солнца до слишком слабых врагов, которых так скучно колошматить. — Сиди и жуй градусник, герррой-защитник! Кто его бы сейчас прикрывал, свались ты с н-дцатого этажа, а?! — Ты. Донни. Отец. Всё закончилось хорошо, нет смысла вбивать, — он сжал икру сильнее, в опасной близости от болевой точки и отпустил, оттолкнув бунтаря в сторону логова, — в его голову то, что он превосходно понял и сам, верно, Майки? Не будешь больше отключать рацию? Хватило одного косого прищура, чтобы разбить всю напускную подростковую браваду и настороженность. С громким шёпотом: — Лео! — их младший бросился вперёд, обниматься и водить по плечу мокрым носом, тонко поскуливая под гладящими макушку ладонями. — Вот и хнычь у мамочки под юбкой, а мне на глаза чтоб не попадался, усек?! — Раф саданул по стенке, не щадя стопы, как раньше не щадил костяшек. — Рафаэль! — встрепенулся доктор, опасаясь, что такими темпами буйный пациент отхватит смещение или трещину в кости. — Вы оба!!! Ошибка природы, епта… — и с разбега перемахнул через турникет, в старой ветке метро. Лео осторожно стиснул виновато поникшее плечо. — Дай ему остыть, Дон. Ты же знаешь. Но на лице лидера читался иной вопрос. Вопрос, на который гений едва заметно покраснел и кивнул, отводя опустевший взор в сторону, как можно дальше от чужой проницательности. «Вы ведь решили свою проблему, Донни?» А как иначе?

***

Тишина и тьма обнимают со всех сторон, ласково принимая в лоно и баюкая, обещая защиту, нашептывая гул холодильника с кухни и посапывающий храп Рафаэля, скрип половицы под татами мастера, слишком жёсткого для костей «старой крысы» (так повадился себя величать отец). Перекат стопы по камню совершенно беззвучен, и если бы сквозняк от кондиционеров перестал шуршать по полу, в додзё воцарилась бы мертвая тишина. Лео для неё свой, он её сын, её брат и руки, он и есть смерть, водрузившая на стену прекрасные, как серп луны катаны. Ночью все кошки серы. Бесцветные ленты мазнули по карапаксу и с оглушительным шорохом дверца сдвинулась в сторону, до щелчка. Мечник замер, зажмурив веки. Ничего не изменилось, но он улыбнулся, острее, осязанием вникая в окружающую среду. Различая шовчик плитки под большим пальцем (замечал ли когда-нибудь днём?), идеальную влажность воздуха, рассчитанную на антропоморфных рептилий (Донателло проектировал фильтры для логова). Вода, воздух, отопление, свет — его младший брат незаметно, но неустанно обустраивал их жилище с максимальным комфортом. Даже те новые, излучающие особый спектр ультрафиолета лампы, которые гений на днях разместил по всем углам, были призваны компенсировать «естественную нехватку витамина D», о которой никто из подземных жителей не догадывался. Никто, кроме Донни, разумеется. И Лео ощутил, как в груди разлилось приятное, щемящее душу тепло. «Спасибо, брат. Я скажу тебе завтра так, чтобы ты меня понял.» С умником было непросто. Хотя бы потому, что обычная в представлении лидера забота вызывала у «фиолетовой» черепашки удрученные ахи и желание заползти обратно в панцирь. Старший брат следил, чтобы тот не пил слишком много кофе, вовремя ложился спать, не перенапрягал неумолимо падающее год от года зрение, не забывал о тренировках, зарывшись с головой в эксперимент и… Их маленькая конфронтация была не столь явна и разрушительна, как вечная война с Рафаэлем, но едва ли менее напряжена. «Обойдёмся завтра без вечернего патрулирования. Приглашу Эйприл, посмотрим все вместе что-то лёгкое, пока ты будешь витать в облаках, и закажем твою любимую пиццу с грибами и пармезаном. Один вечер всего, что тебе нравится, Донни, заслужил», — фыркнул себе под нос и уже взялся за лестницу, как… Страх. Чистый, концентрированный ужас, отравивший воздух. Воин не мог его игнорировать, только не в собственном доме. Плавные движения стали стремительными, он шёл на запах, холодел от мысли, что приближается к двери лаборатории. Хотя кому врать? Сердце колотилось бы также неистово, сдавленное дурным предчувствием, куда бы он ни направился. Обостренное мраком чутьё сверхъестественно тонко, настолько, что Лео ощущал препятствия кожей. Диван, брошенный на пол (ну, сколько можно, Микеланджело?!) джойстик, резиновый мячик и ограждение у пруда… Стук чужих зубов. — Майки? — с каким-то сдавленным присвистом шепчет Лео, различная знакомую тень прогретого солнцем асфальта за материальным ужасом, вставшим в их гостиной третьим лишним. Без ответа. И сам напуганный ничуть не меньше, готовый сразу ко всему и почти совершенно беспомощный Лео падает на колени рядом и притягивает продрогший комочек к груди, отстраняя от равнодушных железных дверей. Узор хитина под ладонью знакомо шершавый и ледяной. Старший совершенно точно не хочет думать о том, как долго Майки тут его морозил, забившись в угол на полу. Достаточно солёно-мокрого виска под губами и скулящего, на грани слышимости, стона. — Малыш, Майки, ну, ты чего? Тшш, всё хорошо, давай пойдём в кроватку, ты меня слышишь? — рука поглаживает ребёнка легонько, а голос воркует ласково. Хотелось орать сквозь стиснутые зубы и трясти сведенные до тремора мышц плечи, пока из них не выпадет душа и скажет с задорной улыбочкой, что всё это глупый розыгрыш. Но. Это не шутка. «Кошмар. Ему приснился кошмар, Леонардо. Конечно, ему приснился кошмар после всего случившегося. И, конечно, он не пошёл с этим к Рафу, а ты пропадал в додзё, а Донни в лаборатории не было. Панцирь. Боги. Ты кретин, Леонардо. Просто конченный эгоист и неудачник. Ты должен был об этом подумать!» — Ль-Ль-Лео, — прежде чем тот успел кивнуть, шею захватило кольцо объятий, сомкнувшихся за затылком, — эт-то ведь, правда, т-ты? — Правда-правда, Микки. Я, я рядом, всё хорошо, идти можешь? Не вставай, я сейчас, — и подхватил младшего под колени, так осторожно, словно опасался потревожить открытую рану. — Вот так… Пойдём, всё хорошо, видишь? Я рядом, сейчас заварим какао с сахаром, погреемся. Донни не было? Ничего страшного, должен же он хоть когда-то спать… Ласковый бред лился и лился, Лео чуть вздрогнул, когда на ключицу ему капнули первые слезы и мяукнул под ухо всхлип. Но лишь удобнее перехватил малыша за бедра, чувствуя, как отчаянно в пластрон стучится родное сердце. Неважно, что в чужой груди, Леонардо давным-давно свыкся, что их у него четыре, и три куда как дороже собственного. — Ль… Лео-о! — он сожалел, что больше не получалось легко укачивать братьев, как в детстве. Но, щелкая выключателем, уже напевал под нос колыбельную. Одна из первых заученных на японском песенок, но сейчас он тянул её молча, без слов. Они нужны Донни, Рафу — звук голоса, а Майки успокаивают вибрации. Мычание — действеннее всего. Оно, резанувший по отвыкшим зрачкам жёлтый свет, живое тепло и сладости. Поэтому, пристроив мелкого сидеть прямо на стол, лидер сунул ему в рот ириску из общей вазочки и, найдя огромные, красные, опухшие зареванные глазищи, трижды поклялся, что вот сейчас вот, к холодильнику, молоко на плиту поставит и вернётся, не далеко, совсем-совсем. И вместо своего запястья вложил в кулачок раскрытый батончик twix. Действия отточены и лаконичны, без лишней спешки, но быстро, как в схватке. Его младший брат в нём нуждался, у них нет времени на оплошность. «На новую оплошность, это ты хотел сказать, дорогой мой? Ушёл медитировать над своими страхами и полюбуйся! Давай-давай, смотри к чему всё это привело. И это Майки, а что думаешь с Рафом творится, а? Думаешь, он ещё дома или слинял по-тихому, заливать свои кошмары алкоголем? На поверхности? В смертельной, панцирь расколись, опасности?! Не способный руку для блока поднять, а?!» Мысль была настолько кошмарна, что юноша едва не пересыпал слишком много какао-порошка во вспенившееся молоко, но влепив себе мысленную пощёчину, успокоился. «Раф сейчас под успокоительным и снотворным, с ума не сходи. И Донни сам отправил тебя в додзё, пообещал, что присмотрит, чтобы никто не глупил. Но умник ведь не двужильный, ему тоже отдыхать когда-то надо. Просто разберись здесь и идите спать.» — Ль-Лео, мне кошмар при-снился, — шурша пятым фантиком, сознался притихший младший. — Страшный, да? Это всего лишь сон, Майки, всё в порядке. Мы со всем справимся, что тебе снилось? — хотя, наливая ароматную жидкость в широкую чашку с тройкой маршмеллоу на дне, уже представлял, что услышит. После всех миссий, когда они были на грани, встречи с монстрами и инопланетным миром Микеланджело видел одно и то же. Самый непреодолимый и смешной, как бы не обстоятельства, детский страх. — Б-белки. — Снова белки? Да что ж такое-то… Всё никак не оставят в покое, — и потрепал за щёчку эту премилую, вымазанную шоколадом мордашку. Микки больше не плакал, шмыгал смущённо носом да болтал над полом пятками, через раз царапая кафель. Хмыкнул украдкой при виде напитка и прижал горячую керамику, словно самый дорогой подарок. — Спасибо, Лео. — Всё в порядке, Майки, я всегда рядом. И я спасу тебя от белок, какими бы большими и страшными они ни были, — и погладил веснушки на скуле тыльной страной ладони, к которой их смешливый, мурчащий котенок не примянул прижаться, стирая липкую сырость о твердую от мозолей кожу. Мечник улыбался, разомленно, ясно, сверкая летним морем в измотанных бессонницей очах, ведь он не знал. Не слышал третий голос на кухне, затрещавший от насмешки: «Но кто, мой маленький, наивный друг, от них спасёт его?»