Повеситься в пыльном шкафу

— Бла-бла-бла-бла. Бла-бла, бла-бла-бла-ла-лам. Бла-блам и… Бла-бла-бла… Бла? Когда интонация лекции приобрела более требовательный характер, а лидера разразил внезапный приступ кашля, Микеланджело встрепенулся, неловко поерзав на циновке, и расплылся в широкой улыбочке. Кустистые брови мастера стали гуще и будто тяжелые жалюзи закрыли узкие чёрные бусинки. — Микеланджело, что я только что сказал? — Что если бы футы рядились в белый, у Лео были лазерные мечи, то Чубаку косплеил бы Раф, а мне пришлось бы выбирать между С3РО и принцессой Леей? А нет, это то, о чем я думал. Простите, сенсей. Так… Хах… — неловко почесав в затылке, под узлом маски. — Что вы сказали? — Микеланджело, соберись. Леонардо, твой брат был невнимателен к уроку, повтори для него ещё раз, пожалуйста. — Простите, сенсей, — трехпалые кисти, спокойно лежащие на коленях, чуть дрогнули и идеально ровная спина склонилась в поклоне. — Да, сенсей. Майки, мастер говорил нам о том, что истинный ниндзя умеет подстраиваться под обстоятельства и… Весельчак залип на шевелении черепашьих губ. Их не было, как таковых — слишком тонкие, да и широкий рот с белоснежными зубами лишь напоминал человеческий, и комично двигался, извлекая звуки речи. Голос у старшего необычный, мягкий, мурлыкающий на рычащих согласных. В нём несомненно что-то от большой хищной кошки. Этот кобальтово-синий прищур, изящные движения жестов, даже морда какая-то неправильная для рептилии. «А что если, когда мы выпали из банки в день мутации, мимо Лео пробегала кошка?» — внезапно осенило младшего и на мечника посмотрели с новым, озаренным открытием восхищением. — Бла-бла-бла-бла-уррр-бла… — меж тем активно разорялся старший. Микки панцирем чувствовал желание «красного» брата прописать ему прочищающую уши затрещину. К счастью, во время урока двигаться без дозволения наставника не разрешали правила. Короткая или на полчаса история взывала к духу, слушать её полагалось сидя на коленях и храня почтительную тишину. Что в полседьмого утра неимоверно располагало ко сну. — Ты всё понял, Майки? — Ага, — счастливо зевнул владелец нунчак и про себя прикинул, сколько же там до конца-то осталось? Уже меньше двух часов или минутная стрелка предательски не желала ползти вперёд? Увы, в додзё ориентироваться приходилось лишь на ворчание голодного желудка. — Прекрасно. Тогда приступим. Поменяйтесь оружием, дети мои. Если сперва Микеланджело опешил, отобразив от неожиданности весь доступный спектр изумления, то мгновение спустя в небесно-голубых очах вспыхнула радуга. — Хочу катаны!!! Лео, дай сюда! Дай! Дай! Дай! Дай! Пока веснушчатый парнишка скакал вокруг закипающего Рафаэля, точно ребёнок у новогодней ёлки с подарками, Леонардо вручил вожделенный приз флегматичному гению. — И кроткие унаследуют землю, Микки.* — Валяй, Балбесина! — его бы воля, и саи в молитвенно протянутые ладошки вонзились бы штыками вниз, но под пристальным взором мастера Сплинтера… Легли прогретыми рукоятями, любовно обметанными красной тисненой кожей. — Если хоть где поломаешь, я твои китайские палочки в лесодробилку спущу, усек?! — жарко выдохнул темперамент. Майки обречённо насупился и горько шмыгнул, обратив к собранному Леонардо трагично повлажневший взор. «И ты ещё зовешься моим братом?» — читалось в щенячьем выражении домашнего любимца, брошенного безжалостным хозяином на улицу в сорокаградусный мороз, лаять с тоски на городскую жёлтую луну. — И опять мне достались салатные вилки. Когда я получу нормальные, крутетские катаны лидера? — плаксиво канючил номер четыре, со всех сторон рассматривая острые трезубцы. — Не знаю, Майки. Но хочешь скажу, когда ты получишь по башке?! — процедил бунтарь и красноречиво замахнулся. — Рафаэль, Микеланджело! Занять позиции, — с резким щелчком хвост учителя стукнул по полу и присмиревшие подростки вышли в центр зала. Весельчак по привычке пританцовывал на месте и прикидывал, как бы половчее вернуть своих девочек… Малышки надрывно скрипели в жёсткой хватке монструозных лапищ. «Папочка! Папочка! Хочу домой!» — слышались юному ниндзя в рассекающем воздух свисте. Донателло изящным жестом описал восьмёрку, оценив совершенный баланс и остроту лезвий, выхвативших тусклые проблески солнца с поверхности. У гарды красовались выточенные иероглифы имен, подаренных близнецам их истинным владельцем. Миги — правая и Хидари — левая. Грациозное оружие настоящего воина. И убийцы. То, к чему невольно тяготело горячее сердце, запертое в хитиновой клетке пластрона. Гуманист до мозга костей, Донателло с нарастающим отвращением подметил, как резко ускорился собственный пульс. Он знал наверняка, что зрачки расширились от вида совершенства: сочетание красоты и лаконичной строгости. Люди и смерть извратили в искусство. Было в этом трепете что-то мистическое, глубинное, из далёкого детства, старинных легенд о рыцарях-самураях, что рассказывал им отец, подтыкая перед сном одеяльца. Последнее воплощение тех времен застыло напротив. Статуей, выточенной из малахита. Спокойной, умиротворенной, будто сжимает шест, чтобы выполнить расслабляющее ката из йоги. Вот-вот опустится под сень колышимой сквозняком кроны для ранней медитации. Выражение лица не изменилось и после зычного: «Начали!» — приказанного сенсеем. И тогда, когда бо, ловко взметнувшись, отбросило удар родных катан, а пинок назад врезался в пластрон темперамента. Над ухом, задев хлесткие синие ленты, просвистел хук с правой от Микеланджело. Стратегия не нова. Почти каждая «куча-мала» начинается с синхронного: «Завали Лео», — от младших. Что было бы до слёз нечестно, но удавалось только через раз. Лидер — не просто сильнейший из них, он знал своих подопечных, как облупленных. Мог предсказать следующий ход по косому взгляду, смене ритма дыхания, тому, как едва уловимо сместилась хватка на сае. Сражение с ним — бой с тенью, он видит на полминуты вперёд, когда в битве всё решает доля мгновения. И иногда Майки ему завидовал чёрной завистью. Вот как сейчас, когда ступню подсадили на донову деревяшку и крутанули в сторону. Заботливо так, чтобы в полёте младшенький не вписался височком в стену, а аккуратненько шлепнулся попкой на маты, не прищемив ненароком нежный хвостик. Как с грудничком, полезшим в клетку ко льву с погремушкой, а не с профессиональным ниндзя, вооружённым и смертельно-опасным. Впору сжать на трезубце клыки и взвыть от унижения. Если Раф это каждый день на своей шкуре чувствует, то половина вопросов к берсерку Хамато отпали сами собой. «Левый метни под ноги, без замаха, когда Раф доведёт захват. Это выбьет из равновесия обоих. А правый подставь под шею Дона, умник не ждёт атаки со спины, очухается, как всегда, поздно. Жги, ты же хочешь победить?» — он почти занял стойку, когда сообразил, что это был совет плохого парня. Когда злодеи обитают в собственном сознании, сражаться за добро неимоверно сложно. За добро и против братьев? Микки запнулся о ступню и со всего разбега пропорол подбородком маты, совершенно случайно сбив напарника панцирем. Тот с визгом: «Боже, не дай пришибить идиота!!!», — выпустил мечи, отправив их в не продолжительный полёт. В старших. — Лео! — отчаянно пискнул гений, прекрасно различив конечную точку траектории — спина и шея обладателя синей повязки. К счастью, лидер живо сориентировался, вставив защиту на звук, но увернуться от крученого удара с разворотом, влетевшего пяткой под челюсть уже не успел. И к ногам гордого Рафаэля пали тонко звякнувшие клинки, пронзившие посох бо, и поверженный Леонардо. — О, мой бедный-бедный носик… — захныкала лежачая катастрофа. — О, твоя бедная безмозглая башка, которая в добавок едва не лишилась тела!!! Ты вообще имеешь хоть зачаточный уровень интеллекта?! На уровне амебы, Майки?! Головастика?! — надрывал глотку домашний доктор. Нынче он испытывал единственное непреодолимое желание: открутить эту самую голову в маске оттенка мандарина от туловища. Даже протянутые к пациенту пальцы мелко подрагивали, предательски склоняясь к шее вместо лица. Рафаэль икал, задыхаясь от хохота, но косился на оглушенного старшего с лёгким беспокойством. Бунтарь знал, что тот поставит блок, и не колебался — бил в полную силу. Смягчить удар в последнюю секунду у него не вышло… — Ямэ! — скомандовал сенсей, саданув по полу тростью и неспешно подошёл к ученикам, с тревожным прищуром разглядывая старшего. Коготки обеспокоенно пригладили длинную, заплетенную косичкой бороду. — Донателло, осмотри Леонардо. Рафаэль, Микеланджело, хаджиме! — Но, сенсей! Остановите поединок, я не проиграл! — возмутился гений, приступив к обязанностям и проверив реакцию зрачков на свет фанарика из подсумка. — Ты проиграл, сын мой, в тот момент, когда бросил оружие, — спокойно возразил мастер, спрятав лапы в рукава бардовой юкаты. — Что?! Но я мог убить Майки! Это он проиграл! — уязвленный до глубины души медик отметил, что пришедший в себя пациент потянулся к опухшей челюсти. — Лео, не трожь! И резво тряхнул чугунной черепушкой. Видимо, то не до конца отбитые остатки серого вещества скреблись наружу, бедные. — Сиди смирно! Ну, что как маленький?! — Он воспользовался твоими чувствами, Донателло. И зная, что ты не ударишь — победил. Нет, не спорь, — на готовые слететь с острого языка возражения, — Микеланджело вынудил тебя сдаться, не оставив иной возможности. Ты проиграл, потому что позволил поставить себя в безвыходное положение. Твой брат же напротив, с расчётом и смелостью, граничащими с убийственной глупостью, сумел воспользоваться твоими чувствами и сложившейся ситуацией с наибольшей выгодой для себя. Ты мог победить его лишь одним способом, Донателло. Предусмотрев подобный исход и не допустив его. Леонардо, сын мой, как ты себя чувствуешь? — Та лулак**, — пересчитывая языком зубы, отозвался мечник и притянул к себе возлюбленных близняшек. — Пойдём, Лео, нужно приложить лёд, — придерживая за предплечье, помог брату подняться. Тридцать пятый, треснувший посередине, посох бо остался валяться в пыли никчемной щепкой-переростком. — Латипо а**, — начал было у дверей Леонардо, но был прерван возмущенным шиком и грозно сверкнувшим ореховым взором. — Мы оба благодарим вас за урок, мастер Сплинтер. И Лео делает это молча! — последняя фраза прозвучала шипением древнего ящера, разбуженного от столетней спячки. Оба брата склонились в уважительном поклоне и, дождавшись ответного кивка, тихо задвинули за собой седзе. — Ты молчишь! Не напрягаешься, не шевелишь челюстью, не сглатываешь слишком сильно и тихо дышишь только носом, пока я не разрешу обратного! Понятно? — Ла.** — Аааа, Ками! Все мои братья — клинические идиоты?!

***

— О… Как же я этого ждал, паршивец! Сейчас папочка-Раф всыплет тебе по первое число за долгие прогулки под дождём, малышка Анджело, — ехидно оскалился темперамент, раскрутив перед собой кусаригаму. — Эй! Не называй меня так! И я же уже извинился! — взбунтовался парнишка, но вдруг притих, припоминая. И буркнул уже не так уверенно. — Или ещё нет? — Молись, если хочешь, Майки! Но сейчас тебя уже ничто и никто не спасёт… — многозначительно заверил враг, перехватив оружие в полёте и игриво облизнув острое лезвие, розоватое от въевшегося в сердцевину кровавого духа. — Буэ! Рафи! Держи свои тентакли подальше от моих крошек! — с видимым отвращением содрогнулся весельчак, не вынеся мерзкого зрелища! Брат! Стоя в двух метрах домогался длиннющим склизким языком родных деток, смакуя металл и гладкую полироль древесины! Удар ноги, выбивший сай, был молниеносен и неуловим. Микки только и успел моргнуть, как оказался наполовину обезоружен и едва не сбит целовать с тента грязь. Пришлось уворачиваться неловким перекатом в сторону через надсадно скрипящий, разбитый надколенник. Радужки Рафаэля ещё блестели тусклой хризолитовой зеленью: он забавлялся, нагуливая аппетит. Не кошка с мышкой, но огнедышащий дракон и рыцарь в золоченых латах. Шансы у обоих есть, да только… Наскучит «Смаугу» игра, и ящерка спечет героя в консервной банке в собственном соку. Рыжий ниндзя метался, обливаясь потом и надсадно дыша, нарезая круги, кувыркаясь — едва ли не пчёлка с единственным жалом против увесистой мухобойки. И как никогда скучал по родным нунчакам, комфортно потакающим каждому движению и развороту. Они понимали друг друга, как продолжение одного целого и знали, какую дистанцию между собой и смертью предпочитает Микеланджело. К несчастью, трезубцы Алого Дьявола сражались каждый за себя, не ведая ни боли, ни жалости, ни страха. Они хотели крошить кости, перемалывать хрящи и рвать из плоти жилы, царапая оскаленным клыком. Они любили близость, интимную сладость последнего вздоха, отпущенного жертвой на скользкую гарду. Оружие страсти и ярости, холодный огонь, закованный в сталь. Он жалит и обжигает даже те кулаки, что его держат и трещит по костяшкам, искрясь багрянцем и смехом: «Иди ближе, трус, или умрёшь. Играй по нашим правилам, либо проигрывай!» «Не катана», — в который раз хнычет наш весельчак, штопором взлетая над землёй и отбивая вместе с зелеными фалангами хищно звякнувшую цепь. Рафи презирал нунчаки, даже успел куда-то скинуть под шумок «балласт», но вот сочетание гирь, лезвий и булатных звеньев уважал. Он откровенно наслаждался ужасом скованной, беспомощно трепещущей жертвы. — Ну, Ра-афффи-бой, ну прости меня! — максимально плаксиво тянул веснушчатый черепашка, почти не сбивая дыхания. — Я же не знал, что всё так получится! Да и ты смог его удержать! В чём проблема-то?! Майки не умел долго обижаться и невольно ждал того же от других. Едва дождавшись прощения от потерпевшего, он преспокойно спустил вонючую историю в толчок, нажав на слив. И подведя черту, поставил однозначную, жирную точку: «Всё обошлось, а значит, уже в прошлом». То, что целых три дня спустя кто-то всё наваривал бульончик из коварных замыслов о мести, дурно пахнущим осадком окатило сердце. «Я же пожалел, раскаялся, извинился, да что тебе ещё для счастья надо?! С крыши сигануть или повеситься?! Иди ты в пень, Хамато Рафаэль!» — А надо было думать! — взревел, брызнув белой бешеной пеной. Его очи заволокло защитной плёнкой, а тревожно частое дыхание стало глубже и размеренней. — Тебе всё хиханьки да хиханьки, балбес! Вот и давай сейчас пошутим! Шутку юмора! Пинок. К стенке. За повязку. Лбом о кирпич. — Голову твою на хвост натянем и скажу, что так и было! Смешно! Уржаться просто! И ещё, до ссадины. — Быдловатое чувство юмора, чувак! Смени пластину! — локтем в каменный прессак. Из благородного поединка схватка превратилась в грызню за кость двух озверевших от голода псов. О, Мастер Сплинтер бы не примянул разнять учеников, раскидав распоясавшихся деток по углам, и поставить на пару отрезвляющих часов в хаши, но сенсей ушёл. Убедиться, что старший из сыновей здоров и вскоре полностью поправится. Что же может пойти не так за десять минут отсутствия? Что может случится, когда в тренировочном матче сошлись два лучших друга, родная кровь? — Ты мне на каждый звонок отвечать начнёшь! В любое время суток с первого гудка, усёк?! — Пусти, придурок бешеный! — Я тебе не мамка-Лео, не старайся сопли на кулак наяривать! — Отвали!!! — Ты как со старшими?! — «разговариваешь» защелкнулось в лязгнувших зубах. Прижатый мощной тушей Микеланджело извернулся ужом, ощутив жаркое тепло и ткнул наугад затылком. Попал до хруста и брызнувшей в лысину влаги. «Не в форме, горячий парень?!» «Прикольштейн» как никто разбирался в удушающих захватах и давно, экспертно заключил: в лапах братьев не то, что рыпнуться — пикнуть невозможно. «Ах ты мелкий…», — реальность перед узкими зрачками бунтаря цвела белыми дырами, расплывалась, пока перекошенная рожа не уперлась носом в рыжину, в прорезях которой мелькнули бесцветно-бледные радужки. Две очень-очень злые рептилии, каждая из которых последним усилием воли держалась за рамку человечности, отрывисто вытягивая чужой, металлический и масляный запах, сплевывая, сглатывая кровь. Кожа скрипнула, стиснув разогретую сталь единственного сая. Одно, в две трети предплечья, острие меж пальцев и два коротких, гибко огибающих по бокам. Чужое оружие. «Хватит, Майки. Это не твой стиль! Всё слишком далеко зашло! Хватит!» Остужающего ветерка нунчак на висках отчаянно не доставало. Обагренные губы разошлись в косой усмешке, показав блекнувшую розовым эмаль. — Что, у мамочкиной крошки вырос?.. С гранаты сорвали чеку. «Это сон.» Плечо вбивается в пластрон до надсадного кашля, но Майки мало и он добавляет серией ударов под рёбра, по почкам, не замечая локоть, огревший по макушке и попытку подсечь под опорную ногу. «Просто сон. Очередной кошмар.» Падение. Красный сверху, зажал бедра младшего, вдавливая непокорную трахею в мелкий панцирь, выкручивая кисть с зажатым в ней трезубцем. — Сколько раз говорить, Майки, не трогай мои игрушки. Будет больно. «Когда он кончится? Сколько ещё терпеть, чёрт возьми?!» Оттолкнуться ногами от пола, достать до чужого карапакса и впиться в удушающую руку клыками, до мяса. «Как всегда, малыш.» Перекат, смена ролей, бунтарь рычит и скалится, распластан под ним, готовый содрать с оборзевшего щенка скальп. «Убей его. Убей и проснёшься.» Замах. «Проснусь? Да, проснусь. Поговорим нормально, сделаю на завтрак белковый коктейль к яичнице, как он любит…» — целя саем в яремную вену. Очередной кошмар, очередной мертвец, опять по локоть в трупах. Рутинно как-то, без фантазии. И в чём изюминка? Без бензопил и пыток, где поросячий визг на заднем плане? Красная ткань, в ней два распахнутых нефрита. Без мольбы. — Ми?.. — изумленный шёпот. Нет ненависти, страха. В миг, как в детской сказке, безумный, жадный до расплаты зверь превратился в родного мальчишку. Искренне и беззащитно открыв юные черты, знакомые до каждой крошечной салатовой чешуйки. И в мозгу оглушительно щелкнуло. «Не кисни, мелкий! Вечерком на байке погоняем!» Ярче атомного взрыва и тише выключателя настольной лампочки: «На самом деле». А после всё. Толчок густой венозно-тёмной жижи.