Повеситься в пыльном шкафу

Когда думаешь, что ночной кошмар не может стать ужасней — просыпаешься.

Плеск, ещё и снова. Жар, лижущий пальцы и тёплые брызги, попадающие на взмыленный, ходящих ходуном бок. Мелкие прозрачные капли на коже напротив обдавали почти приятной прохладой, мышцы гнулись податливо. Дыхание не сбивалось с ритма. Нечистоты чавкали под подошвой стоп, смешиваясь с тонкой текучей струйкой. Чёрной в непроглядном мраке. Красной на самом деле. Микеланджело всегда боялся темноты. В детстве бурное воображение рисовало в ней неведомых чудовищ, превращая вонь канализации и скрип древнего кресла-качалки в зловонные сипы и косматую, прелую шерстью, комьями свисающую с обглоданного тараканами скелета. Торчащие щепки в гниющие когти на длинных лапах, а сточную капель — в кислотный яд, стекающий с невидимых клыков. Монстр выжидал, когда все братья уснут, переплетаясь клубочком, а самый маленький и верткий, сладенький черепашонок вывернется из-под жаркого одеяльца… Что же будет после, перепуганный насмерть ребёнок так и не смог предположить. Даже самые отчаянные фантазии обрывались на том, как оно тянуло прочь из общей кучки в свой ворчащий ненасытной утробой коллектор. Там оно как-то раз едва не проглотило Дона. Лео, конечно, пытался замять, но Микки же не обманешь. Он сразу понял, что случилось на самом деле. Белка-призрак, которая щелкает панцири точно семечки, пыталась забрать малыша Донателло, чтобы гений не мешал её планам. — Майки!!! — эхо далёкого крика отразилось от низких сводов. Мальчик замер, неуверенно застыв. Кроликом, заслышавшим хруст ветки под каблуком охотника. «Донни», — пустота, сковавшая вечной мерзлотой, потеснилась хрупким лучиком надежды. Такое огромное, тёплое солнце, что чудилось в новом крае дальнего севера мифом. Сказочкой о говорящих птицах с хвостами цвета пламени и крыльями ярче неба. Таких не существует. «Чудовища не превращаются обратно в невинных малюток, Микки. Это так не работает», — голос на сей раз был собственный, непривычно отстраненный, кристально честный. Жар лился и лился, по мелко дрожащей правой ладони, скапливаясь густеющим сгустком. Тугая, насквозь промокшая повязка не спасала. Слишком глубокую, двойную борозду оставил сай. Но для братоубийцы подобная кара ничтожна. Он заслужил большего. — Микки! Стой! Давай поговорим! — чуткий, воспитанный жизнью в подземных пещерах слух различил, что погоня неумолимо приближалась, быстрее, чем если бы они тыкались в слепую, наугад. Братья стремились нагнать по самому короткому маршруту, а когда они встретятся — острые когти сомкнутся на свесившихся с края матраса пятках. Верно. Он всё ещё не знал и не горел желанием выяснять. «Мы, наконец, остались только вдвоём, мой милый, маленький друг?» «Ты убил меня.» «Напротив, ты вырос и стал сильней и свободней, чем когда-либо.» — Майки! Обещаю, мы всё решим! Бликнувший голубым отблеском взор упал на внешнюю сторону предплечья, перетянутого рыжеватой на концах лентой. «Это могла быть шея Рафа, Лео. Что тут ещё решать? Сколько часов в хащи я простою за это?! Ну, ты жжешь, конечно, братец…» — и глухо рассмеялся, согнувшись пополам. Звук сорвался звоном тетивы и стрелой устремился вдоль труб, далеко за спину, словно тянул весельчака обратно. Пойти домой, в логово, где мудрый лидер всё исправит, спрятав от целого мира в кольце своих объятий. Где вновь оттаявший Донни, пустит свесить ножки со стерильного лабораторного стола и, переставляя мелкие стеклышки в микроскопе, разбавит уютную тишину тихим, чарующим рассказом о периоде враждующих царств, канцлере Люй Бувэе и императоре Цинь Шихуанди, объединившем Китай и положившем начало первой династии правителей всей Поднебесной. Ин Чжэн, кажется… — Просто позволь нам помочь! — требовательный рявк Рафа окунул на дно. По шею в тот уровень дерьма, в котором и барахтался юный ниндзя. «Я не хотел. Никогда не хотел! Я пытался быть слабым, но куда мне тягаться волей с сенсеем?! Вырасти полной бездарностью под бдительны оком Сплинтера? Да, «счасз»! С тремя «з»! При всём желании не вышло! Это вы, всё вы, отец! Если бы вы хотя бы задумались! Хоть кто-то спросил себя: «А почему Майки валяет дурака на уроках? Может, есть какая-то особая причина?» Но нет! Зачем?! Можно же просто бить по башке и называть балбесиной, когда что-то не нравится!» — сморгнул подкатившие слёзы и облокотился на стену, переводя дыхание. Чем всё закончится, было ясно с самого первого кошмара. Но сегодня? Сейчас?! Пожалуйста, он ещё не готов… «Ненавижу. Ненавижу тебя.» «О, если хочешь я уйду. И ты останешься тут в гордом одиночестве!» Микки стиснул зубы, пережав стремительно немеющее правое плечо. Мутанты куда крепче человека. Любой другой на его месте уже остывал бы у очистных решёток свежим, сыреющим трупом. А у него много крови и замедленное сердцебиение. Живучий организм боролся за каждую лишнюю каплю, оттягивая неизбежность и бил по мозгам гормонами. «Бей или беги!» — ёмко характеризовал семейный доктор, расписывая последствия и перспективы того, что бывает с рептилиями, уверенными в своей неуязвимости для вражеских клинков: «В горячке боя ты не чувствуешь ни боли, ни усталости. Но даже наш усиленный мутагеном сверх всякой меры организм имеет границу внутренних резервов.» — Хамато Микеланджело! Вернись сейчас же, это приказ! Перед ним распахнулась развилка: дорога к бурлящему фильтру и петляющий путь, уводящий к заброшенной ветке метро. «Я так и думал. Они всё ближе, Маилс, ты знаешь, что делать.» Скользкие руки легли на пряжку пояса и резко дёрнули в сторону. Протестующе звякнула повисшая на левой ладошке амуниция. Карманная аптечка, утрамбованная под завязку, окровавленный, заткнутый в неподходящие ножны сай, подсумок с сюрикенами и тройкой заточенных кунаев, наконец, выключенный, но всё так же надёжно покорный своему создателю ч-фон. «А скалолазный крюк опять остался на полочке. Впрочем, неважно.» Пальцы разжались. Он отвернулся, не обратив внимания на жалобный всплеск и осуждающий стон чужого оружия. «Не волнуйся, Хук, тебя они точно найдут.» Голова закружилась, пластилиновые суставы сдвинулись, норовя подогнуться. Тренированное тело толкнулось вперёд лёгкой, летящей трусцой.

***

— Что ты опять натворил, Рафаэль?! — реинкарнация Будды никому не позволяла доводить себя до ручки, но когда Алый Дьявол спрашивал на что-то разрешение? Побелка мелким крошевом присыпала карапакс, треснув под напором чужих костяшек, будто первый октябрьский лёд. В глазах у Лео бушевал иссиний, чернеющий шторм ледовитых вод, в котором бледными крапинами мелькали осколки айсбергов. Вечно бы внутрь смотреть, жаль, что некогда. — Да ничего! Клянусь тебе, я ничего ему не сделал! Тренировка как тренировка! Мелкий в ударе был, победил даже! — зелень жглась, непокорно поблескивая из-под насупленных надбровных дуг. Грудь колесом и сложенные крест накрест руки, вскинутый подбородок — вжатый лопатками в угол бунтарь вовсе не чувствовал себя виноватым. И лидера потряхивало от желания это исправить. Колоссальным усилием воли мечник давил в себе стремление поставить мерзавца на место. Потому что всё от чугунно-непробиваемого лба под красной банданой до упрямо бугрящихся бицепсов и лужи на полу додзё, стянутой коричневатой плёнкой, вопило о том, что Рафаэль сделал. Снова, вновь и вновь этот больной на голову садист колотит их светлое солнышко! Будто не понимает, как это важно — греть семью лучиками чистой детской радости в стужу провалов и неудач! Как тяжело бы им всем пришлось, (ему, Лео, пришлось бы!) без сияющей ласковым маем улыбки и тепла бесконечно липких объятий за завтраком. Старшие братья рождаются первыми, чтобы защищать младших! — Ррррраф, — тихо, гортанно ворчит черепаха, выдыхая низкий, морозный звук в высокую скулу. Вжатый в бетон, над внутренним ухом кулак съезжает ниже, оставляя за собой тусклый розовый след. И бунтарь не выдерживает, звеня лопнувшей струной. Надави Леонардо хоть всей своей Антарктикой, заключенной в смертную плоть, он бы и не поморщился. Но душа плавилась в закипающей магме, готовая взорваться всей преисподней, из которой темперамент привык черпать силу, мощь сокрушать врагов! Лишь одна крохотная слабость. Уязвимое перед беспокойством за мелкого непоседу, любящее сердце… Волнение, волнение порождало страх, страх — беспомощность, она — лютый гнев. Смерч, сметающий пустынным ветром разум. — Я на полу… А он… Он сам, Лео! Я бы остановил, но даже не подумал! Я… Он… Себе саем в руку! Я понять не успел! Да клянусь тебе, Лео, я бы перехватил! — бодаться со старшим не осталось сил. Хотелось упасть в готовые подхватить руки. Чтобы тяжёлый взгляд заметил и смягчился, расслышав всё, что не выдал окосевший в мгновение язык. Лео понял. Сморгнул стылую белизну с замутненного защитной плёнкой взора и молча стиснул напряжённое плечо. «Всё в порядке, Раф. Мы найдём его», — обещало оттаявшее летнее море в прорезях синей маски. — Парни! Потом отношения выяснять будете! Он ранен, а в канализации легко подхватить заражение! — змеей втиснулся Донателло, смахнув блокировку с ч-фона и скинув им координаты жестом фокусника. Подробную схему подземки с движущейся прочь от логова оранжевой мишенью. Напутственное: «Поспешите, дети мои», — потонуло в каменном шорохе отъехавшей в сторону потайной двери, и в лица решительным мутантам ударил зловонный, канализационный дух. И где-то там, впереди, во мраке сомнений затерялся их беззаботный свет. Мигающий, как эта крошечная точка геолокации на карте навигатора. Раф зажмурился, до хруста стиснув челюсти. Отчаянный вскрик, чавкающий звук и влага, пропитавшая белый узор иероглифа на бандане — всё слишком живо рисовало картину его ошибок. «Пусть бы лучше в меня… Дыркой больше, дыркой меньше! Подумаешь шея, Донни б заштопал! Мелкий придурок… Мало его сенсей хвостом в детстве охаживал. Ну, ничего, найдём, так я добавлю, чтоб неповадно было. Засранец… Королева драмы, блять! А кто виноват? А Раф! А почему? А снова! Правильно! Раф же всегда виноват, скотина бездушная!» — Майки!!! — во всю мощь своих лёгких окликнул умник. И как только стекла нацепленных на нос очков не треснули? Перемотанные скотчем душки держались на честном слове, данном семейному бюджету. Лео растворился во мраке молча, беззвучно скользнув в глубину, и перешёл на бег, мазнув подушкой пальца по тёмному пятну на отсыревшей кирпичной кладке. Оно пахло медью, солью и младшим братом.

***

— Шреддер то, Шреддер сё. Подай, принеси, найди, в консервы закатаю… Никаких прав! И Стокманн бесполезная навозная муха, жужжит, жужжит, а толку? Сложно ему ретромутаген нахимичить, как у черепах?! И ведь даже велосипед изобретать не надо! Берёшь такой пипеточкой пшик-пшик по колбочкам. Пуф! Готово! Школьник бы и тот осилил! — Что ты там опять бормочешь, треска солёная?! Давай быстрее! — Команды «голос» не давали, Брэдфорд! — достаточно тихо, чтобы дрогнувшее на звук чёрное ухо не расслышало, огрызнулся Ксевер. Солнце палило нещадно. Зависшее в зените, белое, как господень плевок на всё человечество, лилось сверху и жалило. От асфальта поднимался едва различимый пар. Бедняга сквозь вонь соседней мусорной свалки чуял витающий в воздухе аромат печеной рыбки, как у китайского ресторанчика на углу. Того самого, в который он заглядывал вечерком, будучи человеком. Теперь только через доставку заказывал… А там всё вверх дном перевернётся, пока подъедет их курьер. И трижды остынет, сложное в бичевских коробочках, мятых и мажущих липким сладким соусом. — Эй ты! Суши на ножках, я тут один эти ящики тягать буду?! — ощутимо несло мокрой псиной. Блохастой собачатиной, открывший узкую пасть, чтобы тявкнуть что-то жалкое. Казалось бы, что сложного? Первое, подбить напарника по несчастью похитить одну из рептилий. Второе, смыть в унитаз (или где там они обитают?) послание с требованием выкупа. «Вы нам ретромутаген, мы вам брата целым и невредимым. Либо по частям, начиная с панциря. Решайте быстрее.» Думаете, за сколько секунд шепелявый «фиолетовый» хлюпик сообразит нужную бурду? А если в конвертик с записочкой ещё и отрубленный зеленый пальчик вложить — примчатся на реактивной скорости! И красота… Всё будет, как раньше. Рэпчик, грызня банд за территорию, кружевные трусики малышки Джуси по вторникам… Ресторанчик на углу… Но это в идеале. А в реальности, когда они морозят задницы перед помпезным, сверкающим троном болтоголового япошки, выслушивая, как их мешают с грязью — Брэдфорд влияет хвостом. Так тихонечко, как метелкой. Из стороны в сторону: «тюк» — налево, «тюк» — направо. И капает с морды слюной на дорогущий, лунно-серебряный бархат ковровой дорожки. Убожество. — Быстрее! Хозяин и так зол, что мы провалились в прошлый раз! Нельзя задерживаться с поставками химикатов, Ксевер. Господин Саки… «Господи, суки! Почему я не ношу с собой сахарной косточки?!» — пересохшие плавники передних конечностей чесались и клеились к прогретому металлу похищенных коробок. Футы, оцепившие периметр закутка прекрасно справлялись с задачей, оперативно разгружая вскрытый правительственный грузовик. Это миссия не его масштабов, это так, для синеротых шестерок! Но кто, кроме «Мастера Шреддера» станет работать с рыбой? Вот и приходится, стиснув зубы на собственном хвосте, ошиваться по всяким притонам в незавидной роли. «Да если б я только знал… Я бы лично черепах спонсировал, чтоб завалили этого урода. Нормальное оружие бы им в бачок подкинул. Базуку, парочку гранат, огнестрел по мелочи. Этот их Рафаэль быстро бы смекнул что к чему, и к рождеству весь Нью-Йорк уже забыл бы, как переводится «аригато». Мы бы быстро спелись, а когда их крыса-сенсей получила бы свое большое колёсико для хомячков и поилку в человеческий рост, мы бы и итальяшек под шумок…» Пока малиновый сом млел в тенечке несбыточных сладостных мечт, некогда звёздный ниндзя и лучший ученик мастера Ороку Саки, желал чего-то, что намного ближе, не дальше собственной руки, но столь же эфемерно недостижимое. Искривленная бугристыми шрамами, косая, самодовольная, но до рези яркая, гордая улыбка и трещащий чьим-то переломанным хребтом голос: «Молодец, Крис.» Плейбой, знаменитый актёр, миллионер и звезда шоу-бизнеса, Брэдфорд к своим тридцати давно, с гарантией, поимел от этой жизни всё. И вкус ему значительно приелся. Женщины, клубы, наркотики, деньги и кучка лизоблюдов, готовая исполнить любой каприз, лишь бы на них обратили сиятельное внимание. Даже сказочные, марсианские виды дикой природы саванн и прерий, экстремальный отдых на крайнем севере в далёкой Сибири и прыжки с парашюта на склон Эвереста — со временем приелось всё. Ненасытной, избалованной хозяином натуре хватало парочки глотков, чтобы коллекционный сорт за семьдесят тысяч долларов стал неотличим от виноградного сока. Крис Брэдфорд уже решил со всем покончить. Шагнуть в закат с самого высокого небоскрёба в Токио, в розовый мусс облаков, когда его за шиворот поймала чья-то непреклонно стальная хватка. И вытащила, не церемонясь. С тех пор действительность преломилась. Свет остался тот же, но линза — фокус зрения, сместилась, словно кто вырвал из лица глазные яблоки и сжал в своей руке: «Теперь ты будешь видеть так, как я того хочу.» И своё слово мастер держал по сей день. Даже отбивающая обоняние вонь, казалась слуге сладкой, потому что вела к довольству господина. И справиться с порученной задачей хотелось в два, нет в три раза быстрее и тщательнее, чем сделали бы футы без него. «Я лучший. Я твой самый любимый ученик, я твой сын и наследник, а не эта глупая курица Караи. Я», — томимый ревностью тихо ворчал стройный, скелетообразный волк. И подхватил сразу три коробки с тонко звякнувшим оборудованием. Обернулся к черному фургону с символикой клана, когда… На средней улице сместился люк. И послышался шорох усталых, шатких шагов — явившийся из ниоткуда пешеход подволакивал ноги. Брэдфорду было б неважно, но этот кто-то упорно ковылял сюда, в узкий, тусклый переулок, намереваясь стать живым свидетелем тайной операции. «Ненадолго. В этот раз хозяин будет всем доволен», — проворчал про себя Рохзар и чёрные острые когти выдвинулись на полметра вперёд, мерзко оцарапав прозрачный контейнер, заполненный фиолетовым газом. — У нас гость, Ксевер. Пойдём поприветствуем… Микеланджело спотыкался, шатаясь, и сглатывал наждачную сухость в горле слизанным солёным потом. Всё расплывалось. Внизу казалось, что слишком темно и душно, но здесь, на поверхности, такой же яркой, как письменный стол Донателло, освещенный трехуровневой лампой, стало ясно, что чёрное — это поминутно смыкающиеся веки. Черепаха хрипела загнанной клячей, но с колко пульсирующей лапы перестало капать и течь, будто бы больше нечему. Теперь она горела. Он сам тоже, целиком, хоть и мерз стуча зубами от холода, продвигаясь прочь от немилосердно палящих, белых лучей. Сейчас… Вот так, по стеночке, туда в тенёчек, в тупичок к мусорным бакам, прикорнуть в уголке за крыльцом. Там Майки, наконец, сможет отдохнуть без страха, что братья его найдут. В безопасности. Бледный, оттенка зимнего мха паренёк, ввалился в вожделенный полумрак и, безуспешно борясь с тошнотой, припал к обитой гранитом стенке. Мокрый висок оставил влажный след на пыльном, в прожилках, камне. Едва Микки вскинул гудящую голову вверх, отвлекшись на резкий скрежет, их взгляды встретились. Всех троих мутантов, сойдясь на единственной общей мысли: «Да, ладно вам! Так подфартить даже мне не могло!»