Повеситься в пыльном шкафу

— Спускаемся ниже! — он режет этой рубленной фразой застывшую тишину, как скальпелем вскрывают тело. Чувство неприятной обязанности, почти долга давило к сырой плесени и мокрым бетонным плитам. Словно проводник между положительным и отрицательным полюсами он улавливал смену полярности их настроения. Идеальных ниндзя, практически в совершенстве овладевшим искусством скрытого убийства. Ударная, боевая двойка клана. Асы. Вышедшие на охоту, поминутно огрызающиеся друг на друга за звание «Альфы». Майки слишком мягкий, чтобы это разруливать, да и его здесь нет. А Донни вот он. Стоит посередине, ловя электронный свет экрана круглыми линзами окуляров. Любуется пульсирующей точкой координат и сглатывает стучащее под языком сердце, пока больной орган не ухает в промерзшие пятки и не затихает. Молчит. Молчит. Молчит так долго, что почти пугающе ненормально, а после рвётся из пластрона прочь: «Быстрее, Донни!!!» И ни одно дитя Миневры* не сможет объяснить непреодолимо нарастающую тревогу, ощущение сочащихся сквозь пальцы песчинок из часов чьей-то жизни. Несоизмеримо дорогой. Бесценной. Сложно отвечать за других, но сам он уже подписался понять и простить всё на свете, лишь бы за следующим поворотом встретился знакомый узор карапакса, темно-коричневый, с каплями охры у сколов. — Раф! Времени нет! — получается громко, усиленно тройным эхом широкой развилки, ведущей вперёд-вверх и вниз. Именно тут застопорился самый крупный хищник стаи, низко пригнувшись к земле. Широкие ноздри тянули тошнотворные запахи, будто шлейф дорогого парфюма, высунувшийся из пасти язык змеино подрагивал, слизывая температуру среды. — Рафаэль, — веско цедит Леонардо, выглядывая из далёкой густоты двумя полярными звездами — слишком ярко блещут во мраке, чтобы различить цвет. Глухой, шаркающий звук, близкий шорох сбитого, отсыревшего кирпича. Алый Дьявол вздрагивает, с внезапным всплеском разогнувшись. Указывает размытым силуэтом в сторону совершенно лишнего сейчас пути — к рельсам заброшенной ветки метро. — Туда! — зеленые радужки словно подсвеченные зажигалкой бутылочные осколки. Он вибрирует внутренней силой. Животной энергией напряжённого в каждой мышце тела, взявшего низкий старт — моргнешь и догонять станет поздно. — На споры времени нет. Сигнал указывает в другую сторону, — с тихим, угрожающим урчанием. В кромешной тьме их вели инстинкты. Донни и собственная человечность казалась натянутой на нос маской — не надёжнее перемотанных скотчем леопардовых дужек. Когда мир уходит из-под ног, а ты стоишь у края бездны, готовый вот-вот сорваться в пустоту — пальцы хватают то, во что верят. Протянутую руку, крестик, обручальное кольцо потерянной любви… Инженер до хруста костяшек стиснул пластиковый корпус ч-фона. Приборы надёжны. Техника не даёт осечек. Но из-за глупых, шаманских плясок они застряли здесь, тогда как… — Лео! Если рана глубокая, он может умереть! Темперамент по-волчьи рычит, готовый прыгнуть и вцепиться клыками в говорливую глотку, но остужающе прохладный, низкий тембр одергивает, как натянутая цепь взбесившегося пса. — Майки всегда убегает к старому стоку. — Ищите там до посинения! Я чую, ясно?! Если в этой жизни, хоть раз наступал момент, когда вам обоим следует заткнуться и поверить мне на слово, то поздравляю! Прямо сейчас, Бесстрашный! Нам — и резко мотнул нахмуренным лбом, — туда! — направо, до отчетливого хруста в шее. Лео щурится, закусив в сомнении губу, балансируя на волоске, растянутый меж двух своих основ: напарник за стратегическим столом и тот, кто прикрывает спину в схватке. Кому поверить? Как не ошибиться? Кого сейчас послушать? Злую на колебания её лидера, кислотную зелень, пропитанную тревогой и убежденностью в единственной правде? Или древесную смоль, чью мудрую стойкость питала корнями вся земная твердь? — У нас нет времени на риски, Леонардо. Решать тебе, — роняет умник, склонив шаткую чашу весов. — Тогда разделимся. Мы к стоку. Если найдёшь Микки раньше… — В глаза тебе загляну! Полюбуюсь! Лидер, блять! Старший брат… — смачно сплюнув с досады, махнул рукой, растворившись бесшумно и припустив со скоростью гепарда загоняющего зебру. «Я сейчас, Майки. Я уже иду, чуть-чуть осталось!» «Мы близко, родной. Всё решим, всё будет хорошо.» «Это я виноват. Я виноват, боже, Майки, прости. Я должен был предусмотреть…» Четыре черепашьих сердца пропустили лишних удар, схваченные дурным предчувствием. Таймер одного из них отсчитывал последний час.

***

Всё знакомо, каждый слом и сбитая трещинка в старой платформе. Они так часто тренировались, играли здесь в детстве, что и под ноги смотреть не нужно. Человек бы ослеп, оказавшись в «кромешной темени», но зрение мутанта различало оттенки серого, блестящую фактуру ржавых рельс и покоцанные шпалы. Он бежал по следу, осевшему в затхлом, стоячем воздухе. Железа в нём с каждым метром становилось всё меньше, но повод ли то для радости? Кровь перестала течь? Майки перевязал рану? Что случилось? Думать, тормозить, отвлекаться — нельзя. Всё существо питалось топливом двух идей: «искать» и «быстрее». В салочки они играют каждый день. Один носится кругами с визгом, а другой подыгрывает — кроет матом, швыряет проклятья, трясёт кулаками: «Ну, погоди!!!» Сколько бы не тянулась возня, Рафаэль всегда настигал свою жертву. Он знал его запах. Сладкой газировки, лопнувшей розовой жвачки и сырных шариков. Пиццы, какао с маршмеллоу и шоколадного печенья. Редко — медовый привкус акварели или масла. Хрустящий пергамент, спирт от маркеров и гретый пластик игрового джойстика. Еда, развлечения, уют. Почему младший решил прикончить Рафа этим утром? Не вчера, не месяц назад и не завтра? Терпение кончилось? Увлёкся, заигрался со сталью, а сам не заметил? Просто так? В одном темперамент не сомневался. Будь у него самого такой ублюдочный засранец в старших братьях - сорвался б лет на десять раньше. Но ему в этом плане несказанно повезло. Великой щедростью судьбы, что Лео, что двое младшеньких — не родня, а золото. Счастливчики — и он, и мастер Сплинтер. «В семье не без урода», — притормозил, вернувшись на пару метров назад, к скрипнувшей расшатавшимися болтами лестнице. Выхватил единственный сай и, перекрутив обратным хватом, сжал покрепче. «Вышел проветриться, Микки?»

***

«Нашёл следы. Ведут на старую свалку. Футы.» Ч-фон вибрирует в руке новым входящим, и с полминуты Леонардо пялится на тусклый синеватый экран, чёрные буковки, все эти кукольные значки открытого конвертика и не может вычленить суть. Какие футы средь бела дня? Что за свалка? И сам себе чудится разваливающимся на ходу, туго спрессованным куском биомусора. Потому что здесь, у глубокой воронки, затягивающей желтоватые стоки отходов — они только вдвоём. Металлический лист моста в мелких просветах дырочек и осевший на колени Донателло. Длинные, паучьи кисти умника бьёт тремор. Они перебирают, гладят кожаные ремешки, пряжки и заклёпки креплений, словно те оживут от ласки и заговорят. Расскажут, как так вышло? Надёжный навигатор безо всяких осечек привёл их к бесполезному куску пластика, вместо родного, живого, нуждающегося в помощи существа. — Майки, Майки, дурачок, ну что же ты? Ну, дурак, ну, зачем? — жалостливо, бессмысленно бормочет, колупая ногтем полную, ни разу не тронутую аптечку. — Почему, бестолочь? — всё тише, беспомощней шепот. Мутант прямо на глазах опускает руки. Всё валится на покоцанные надколенные щитки. С тихим звоном из ножен выпадает сай. Гений отупело моргает, тянется на автомате, скорее удивлённый, чем встревоженный. Оружие братьев — это что-то родное, такая же часть их самих, как рука или нога, поэтому нет, он совершенно не замечает опасности, пока не становится поздно. Частично омытое канализацией лезвие хранило коричневатую плёнку у гарды. Кровь. Рана и невскрытая аптечка. Брошенный сай. Оставленный, чтобы пустить по ложному следу ч-фон. — Лео, он хочет покончить с собой! — наверное, стоило дать себе труд задуматься, повременить с выводами, смолчать. Но страх, паника, поступающая с самого утра, наконец, сцапала в жестокий захват челюстей. И те сомкнулись под животом, медленно зажевав кишки. Даже его сверхразум не вычленит, когда родилась эта вера в более сильного, более одаренного, самого-самого старшего, что бесстрашно закроет собой от кошмаров, позволив уткнуться подмышку и нашептать, заикаясь, признания во всегда открытые уши. Это же Лео. «Лео знает, что делать.» Не имел ни малейшего понятия. Слова всё плясали, расплываясь в водянистом мареве. Очень хотелось сморгнуть, но было нельзя. «Не показывай истинных чувств. Лидер - это фундамент команды, опора не может пасть.» В череп, сквозь тонкую кожу, прямо в закипающий мозг пулеметной очередью долбилось: «Покончить с собой.» Это значит самоубийство. Это Майки и смерть в одном предложении. Это их крошечный рыжий котёнок, маленькое, мягкое солнышко. Это сердце, которое Лео поклялся сберечь. Самому себе, отцу, сенсею, братьям, всем. — Только через мой труп, — непоколебимая уверенность отрезвляет лучше пощечины смысла. Фиолетовый коротко фыркает и выпрямляется. Снова собранный и мобильный, такой, какой нужен сейчас своему предводителю. Эмоции после. Всему своё время и место, так учил мастер Сплинтер. «20 минут», — короткое смс. Ответ не заставил ждать. «10, Лео. Не про#би.»

***

Он никогда не курил, но теперь вдруг захотелось. Счелкнуть Zippo, потертой, прошедшей через Вьетнам, с портретом Мэрилин Монро и пафосной памятной надписью. Затянуться покрепче, задержать едкий дым в лёгких и с присвистом выпустить. Веяние боевиков. «Все хотят в рай, но никто не хочет умирать…» — одними губами прошелестел в полуобвалившейся серый потолок бомжатской будки. Прохудившиеся дырявый диванчик, кашляющий губкой набивки, торчащий из стены гвоздь, битые бутылки, пивные банки, забитые бычками и безглазый плюшевый Тэдди с оторванной лапой — всё на своих местах. И только сам Микеланджело смотрелся очумело лишним кадром, ляпая радужный половичок торсом, мокрым от пота, крови и въевшейся в зелёную кожу грязи. Мог ли он этим утром вообразить, что не доживёт до заката? Разве что в шутку, насвистывая тревожный мотивчик из Resident Evil и переворачивая на шкворчащей сливочным маслом сковороде хрустящий пшеничный тост. Ловкие пальцы уверенно держали тёплую деревянную лопатку. Теперь им изрядно недоставало сноровки, когда воин, обозленный на весь свет, начиная с себя и заканчивая равнодушной блямбой на таком же безразлично ясном лазурном куполе, пытался развязать тугой узел самодельного жгута, до синевы перетянувшего руку. Упрямая тряпка не поддавалась на мат, уговоры и скрип зубов. «Дерьмовый денёк.» А других не бывает, если ты шестнадцатилетний подросток-мутант, сбежавший из дома из-за голоса в голове, который велел тебе прирезать старшего брата. И будто кому на небе слишком скучно, стоило показаться на поверхности, как он наткнулся на футов во главе с Рахзаром и Саблезубом! Раненный, на последнем издыхании перебирающий лапками по брусчатке, без оружия, ведь сам же его и бросил. Нет, ну, какая вообще была вероятность, что этим всё кончится?! Вымотанный, успевший повзрослеть не на один десяток лет за последние пару часов взгляд упал на прокушенное плечо. Ядовитый автограф Ксевера. Проклятая рыбина. «Вот, пожалуюсь Лео и он его в сашими покрошит!» — обиженно надулась нижняя губа. Из отвратительно опухшей, полупрозрачной кожи сочилась сукровица, яд и светлый, розовато-алый сок. Узел не развязался. Истечь кровью не выйдет, но так или иначе, прихвостни Шреддера найдут лишь окоченевший труп. Аптечки-то с противоядием нет! А если бы и была — сдаваться в плен отважный ниндзя не планировал. Наверное, должно быть страшно. Но слишком физически тошно. Он в жизни так не уставал: ни в бою, ни на тренировках, даже при смерти, с переломами обоих берцовых костей и печенью, отбитой лично "господином Саки!". Сознание помутилось. Мягонькие завитки ворсинок приятно проминались под ладошками. Такой пухленький медвежонок с вытянутой мордочкой, серой заплаткой на животике и глазами из разных пуговок — большой, чёрной, круглой с четырьмя дырочками и серебристой поменьше, с двумя. Донни говорит, что он мутант, совсем как их семья — у него геттолахламия*. А Рафи потешается, что, мол, и без заумных слов понятно - этот «хлам» из «гетто». Гадкий, гадкий Раф. Он просто глупый, поэтому такой злой. Лео вот считает, что главное не внешность, а душа! — Вот Лео говорит, что мы должны играть по очереди! И сейчас твоя очередь водить, Раф! Мы с Майки уже по два кона!.. — запальчиво подскакивает умник. Блестящие браслетики-фенечки, сплетенные из оберток фантиков, воинственно шуршат на вскинутом запястье. Упрямый ноготь тычет в яркий братов пластрон, аккурат над самоуверенно скрещенными руками. — Лево лалалит, — скривился маленький бунтарь, корча по-детски пухлые щёки, — Лево то, Лево сё! Что вы заладили, а?! Когда Лео говорит посуду мыть, вы его не так охотно слушаетесь! А я в следующий раз заступаться не стану! И будете на него батрачить, как и положено рабам! — и наклонился так низко к шмыгающему носу, что у гения запотели линзы очков. Майки шумно сглотнул, на подгибающихся ножках отступив подальше, пока не упёрся карапаксам в полиэтиленовый пакет ближайшей кучи мусора — чёрный мешок хищно таращил битые, блестящие осколки. — Не бойся, Риччи, они так играют, — шепнул в доверчивое, мягкое ушко плюшевого друга и потной ладошкой прикрыл любимцу глаза — пусть не смотрит. — Мы не рабы! Не путай серое с круглым! — на гласных гнусавый голосок попискивал, что не мешало отважному черепашонку тянуть тонкую шейку вверх, вскидывая острый подбородок. — Игра есть игра! И в ней свои правила! — В панцирь твои правила! — Не выражайся при Микки! — Чтоб из него такая же сопля вертлявая выросла?! Лопух-о-нардо даже не тут, а ты всё под него стелешься, тряпка! — Ребята, не ссорьтесь! Риччи страшно! — нашёл в себе храбрость вмешаться, подступив на полшага ближе. — Всё хорошо, Майки! У Рафа пмс, но это временно! От трёх до шести суток! Потом пройдёт. — Пэмэ- что?! Ща в пятак получишь, очказавр! Самый умный тут?! — Физиологический процесс. Не стесняйся, что естественно, то не безобразно! — Ну, всё, ты напросился! — Прекратите! Лео запретил ругаться на поверхности! Вы обещали! — шумно шмыгнув, вскрикнул Микеланджело. И сбивая ноги о мелкое крошево, терпя впившуюся в стопу зубастую пивную крышку, метнулся наперерез кулаку. Чёрный пластмассовый носик, упертый в ключицу, придавал силу и смелость. Риччи страшно, когда ругаются взрослые. И Майки был обязан его защитить! Такой нежный кроха, ему не докажешь, не разъяснишь, что ребята совсем не со зла! — Майки! — медовые очи за круглыми, толстыми линзами расширились в немом шоке. Средний брат попытался остановить, закрыть от удара, но успел лишь сомкнуть нелепое подобие объятий. Тяжёлый, полновесный хук тараном влетел в веснушчатую скулу, вмиг раскрасив нежную, зелёную кожу чернильным пятном. — Под руку не лезь, козявка! — Не ругайтесь при Риччи! Он маленький, он ничего не понимает! — отчаянно желая донести до нефритов, сверкающих пламенем бешенства. Щека немеет, пульсирует, тянет, а в ушах звон. И хоть и не больно пока — обида уже щиплет под веками, колит противно в носу. Задрожала нижняя губка. Мальчик заплакал, ссутулившись и стиснув игрушку, желая огородить от жестокой реальности. Донни прижался, притерся к панцирю, словно наброшенный плед и сухо дунул горячим воздухом на синяк, «обезболивая» свежую ссадину. - Тише, Микки, обещаю, мы больше не будем, всё хорошо. Сейчас домой пойдём, уже поздно. Лео лёд приложит, и всё пройдёт. — Аааааррррр!!! — ни с того ни с сего зарычал темперамент, утратив сходство с разумным созданием. Влажные изумруды загородила белая плёнка, как в разгар тренировки. Из оскаленной пасти брызнула светлая пена. И маленький гений впал в ступор — нейроны процессора закоротило. Он совершенно не представлял, что противопоставить необузданному безумству берсерка! От затылка до пят прошило пониманием, что Лео рядом нет. И это он, Донателло, поклялся защищать младшего. Он обещал, что проследит за порядком! И лишь после того подхвативший ангину лидер отпустил их играть в прятки на старую свалку. «Голова! Береги голову!» — всё что промелькнуло в паникующем сознании. И будущий мастер ниндзюцу, как мог, предплечьями и локтями укрыл подопечного, уткнувшего зареванную моську в подставленное плечо. На себя «защиты» не осталось, и умник крепко зажмурился, моля небеса, чтобы «только не по очкам». Окуляры с целыми линзами за все эти годы попались лишь раз, — отец подарил на день рождения. Угроза неминуемо надвигалась.... Пока не вклинилась внезапно меж вжавшихся друг в дружку черепашек. И вырвала оттуда залатанного тедди! — Риччи! — взвизгнул Майк — внутри всё обмерло, сковав нутро морозным инеем. Он впервые испытал это чувство, всепоглощающего, кошмарного волнения: не вздохнешь, не учуешь вечернего ветра — время остановилось и зрачки затопили собой бирюзу. — Это, придурок, ты! — утробно ворча, пояснил бунтарь, тряхнув для доходчивости косолапым малюткой. Его разрывало от боли, обиды, несправедливости, но хуже всего — от жаркого, непонятного чувства, выворачивающего наизнанку. Грудь нараспашку, словно рёбра раскрыли и смачно схаркнули промеж. «Лео лёд приложит», — стучало в висках. «Да, как будто я бить хотел! Да, как будто он лучший брат! Да, если бы вы просто слушались меня так же, то ничего бы не было!» И, наконец, ослепляюще, до судороги и тошноты: «Ненавижу вас! Всех ненавижу, сволочи!» И с оглушительным треском, игрушка разошлась пополам, взорвавшись салютом из белой ваты. В абсолютной тишине, под шелест ссора и шебуршание крыс, Рафаэль швырнул жертву в лужу, под ноги, чтобы знали и видели! Рассмеялся с нездоровым весельем, со всей дури притопнув. Вдавил черную пуговку с мордочки в гниющую шкурку банана. «Ну, как? Как вам оно, а?! Больно, да?! Больно?!» — ликовал адский зверь, зализывая языком праведной мести гнойные волдыри и ожоги. А потом Раф на мгновение оглох от душераздирающего, истеричного визга. И ощутил, словно спрыгнул с тарзанки в ледяное осеннее озеро. Трезвым. Битым. Точно живым? Отпихнув ошарашенно закаменевшего Дона, Микеланджело упал на колени в грязь, к ногам «торжествующего победителя». Вопль не прекращался, пронзительно-страшный. В лёгких мальчишки внезапно нашёлся бесконечный запас кислорода. Дрожащие пальчики стиснули вымокший в зловонной луже плюш, погладил ножки, головку, что всё ещё покоилась под пяткой палача. И если казалось, что хуже не станет, они поняли, как ошибались. Потому что крик младшего продолжал вырываться из опустевшей, выжатой спазмом грудины, задыхающимся чахоточным сипом. — Ми… — одними губами шевельнул темперамент, отдернув конечность как от искрящих углей. Ему вдруг стало до позорной ссыкливости страшно. — Ты убил его, — севшим голосом объявил «обедневший» родитель. И сухие, полные немого горя очи вскинулись, обрушив на повинного больше, чем едкая зелень смогла бы вынести, не треснув по краям капиллярами. Раф тихо всхлипнул, попытался быть мужиком и сглотнуть вставший поперёк горла ком, но какой из него мужик? Он же не так… — Я совсем не хотел… — Это неважно, Раф, — столь же тихо и ломко заверил младший, удрученно покачав головой. — Ты убийца, — словно и сам не верил, что такое возможно. Если бы не лапки, прижимающие к низу пластрона две половины… Распотрошенные… Части… Две… Риччи… — Я… — заикнувшись. — Хватит! — новый виток агонии был уже слишком для невинного, хрупкого сердца. Сил не осталось. Такое не вынести. Так не бывает. И, прижав ребёнка к груди, убежал, не оглядываясь. Дон потёр пересохшие веки. Открыл было рот, рискнув спрогнозировать часть последствий, но пошатнулся под весом. Перегрузка. Мозг отключился, отправив владельца в спасительный дамский обморок. И Рафаэль остался наедине с собой. Неужели всё? Правда? Сегодня? Почему сегодня?! Ему же только шестнадцать! Сколько подростков по всему миру беззаботно рубятся в приставку и щелкают сырный начос с кетчупом?! Ну почему Майки всегда особенный? Кто, ну, кто там наверху, выдавая билеты в жизнь, подбил его вытянуть свой из коробочки с надписью «сюрприззз!!!» на боку?! Руку жгло, будто опустили по локоть в кипяток, но ощущение почти приятно. Отёк спал. Из расковырянной ногтями раны лениво заструилась кровь, питая подгнившие древние доски и тесно прижатого, буро-коричневого плюшевого друга. — Вот и всё, Риччи, вот и всё, — пролепетал парнишка, прикрывая щиплющие веки и мыча тихонько колыбельную. Певучая мелодия отпечаталась в сердце рокочущей вибраций, а слов так и не вспомнил — всегда эгоистично верил, что в самый ответственный момент петь её будет кто-то другой. — Для высокоорганизованного разума смерть — очередное приключение… ** — глубокая цитата, которую Майки берег для особого человека и случая. Он бы точно оценил шутку юмора и усмехнулся сквозь рвущие жилы всхлипы и литры горьких, как кофе слез. У них в семье лишь один очкарик. Становилось спокойнее. Ещё два куплета, и Риччи поверит, что всё хорошо. Перестанет так грустно царапать бусинкой носа пластрон. — Всё будет в порядке, вот увидишь. Ты только улыбайся им почаще за меня, ладно? Парни любят улыбку, на кого ещё их оставить? А, Ра… По тусклым, пропавшим веснушкам скатилась пыльная дорожка слёз. До самой ямочки на широко растянутой щеке. Образ большого, жаркого и мягкого, пахнущего мокрой крысиной шерстью, безопасностью и теплом промелькнул яркой вспышкой, окутавшей тельце. С обрубка трубы сорвалась крупная капля, неприятно щёлкнув по носу и умыв собой всё лицо. «Холодно, па». «Спи, сынок, все твои братья спят…» Голубые глаза закрылись.