Повеситься в пыльном шкафу

— Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать! — плотно зажмурившись, прошептал черепашонок. По чумазому личику текли крупные градины слёз, в носу нестерпимо щипало, а из сжавшейся груди вырвался надрывный всхлип, но он мужественно проглотил его, облизав пересохшие губы. «Лео бы точно разревелся, как девчонка. Он всегда ревёт, а я не буду. Я не буду! Не буду, я сказал!» — с остервенением стер злые слезы с пухлых, как у карапуза, щёк. Раф отказывался считать себя виноватым. Он сделал всё правильно! Даже если так больно. Всё трещит по швам, и, кажется, его сдавил гигант и вот-вот разорвёт на части, и из него самого посыпется эта… Вата! Дурацкая, белая вата. «Он не живой. А я не убийца. Просто Микки глупый, а все ему потакают! И сопли подтирают, будто бы так и должно! Будто мир ему что-то должен! Будто мы живём среди единорогов и радужных пони, а не людей! Пусть привыкает, что реальность жестока. «Что нас не убивает, то делает сильнее», так, сенсей? Вот и красота! Вот пусть становится сильнее!» Омытые солью нефриты распахнулись, зажженные новым огнём — решительной яростью и стремлением стоять на своём до конца. И что, что всё решат, будто он не прав? И пусть Лох-о-нардо визжит, что это было жестоко. И неважно, на сколько там часов посадят в тёмную комнату. За истину и не такое терпят! И эта правда послужит непробиваемым, сверкающим щитом! Взгляд упал на малыша Донни, и щит несколько померк: младший братец валялся в луже, рядом с куском брезента и автомобильной шиной. Он не подавал признаков жизни. — Дон?! — едва темперамент разбил колени о гравий у гениальной головушки, будущий мастер бо-дзюцу распахнул медовые глазки. Широкие, чистые, требовательные. — Раф, где Микки?! — впился в локоть склонившегося над ним бунтаря, прежде чем тот успел дернуться в сторону. — А я знаю? Разревелся и убежал, слабак! — деланно равнодушно фыркнул старший. И, не обращая внимание на потемневший прищур, спихнул умника обратно в грязь. Пусть валяется и дуется, сколько влезет! Пусть все они отвернутся и скажут, что Раф повёл себя, как скунс! Он разбил избалованной малолетке розовые очки и раскаиваться не собирался: пусть поживет денёк в реальном мире! Авось поумнеет. — Мои очки! Панцирь, ну, за что?! — черепашонок гнусаво пискнул, отряхивая от мутных разводов две половины святыни. Боги услышали его молитвы — линзы остались целы, но вот пластиковый мостик меж ними… Раскрошился на пяток острых осколочков. Под пластрон, в самое нежное черепашье сердечко. — А вот надо было соглашаться, когда я велел тебе водить! Теперь, пожалуйста, как хочешь. Я пойду искать Майки, а ты сиди здесь или… — Нет! Мы сейчас же идём домой, Рафаэль. И всё рассказываем отцу и Лео! А потом вместе идём искать Майки — свалка большая, кто знает, куда он мог убежать и на кого наткнуться! А если ещё мы все потеряемся, то… — Закройся, у тебя изо рта несёт Сплинтером-младшим, того и гляди выпрыгнет! — сморщился, помахав перед носом, будто желал развеять хлынувший поток зловония. И, уперев руки в боки, отвернулся от онемевшего от возмущения всезнайки. Решительно шагнул в никуда… «Закалка закалкой, а найти липучку надо. Всё же, к жестокой реальности приучают не сразу. Грамотно надо. Дозировать потихоньку, а то наткнется ещё на людей, сопля зелёная… Ни на что без меня не годны!» — Можешь сидеть или бежать плакаться к папочке, а я найду Майка, — и выразительно стукнул кулаком об ладонь, случайно щёлкнул суставами. Раф не имел в виду ничего такого, но… Донни встрепенулся, нахохлившимся цыпленком и подорвался на ноги, преградив ему путь. Застыл в боевой оборонительной стойке. — Нет! Оставь Микки в покое! Хватит! Я больше не позволю тебе его и пальцем тронуть, ясно?! И тут державшаяся на призрачной ворсинке выдержка лопнула. Темперамент согнулся пополам, захлебнувшись хохотом. Стучал себя по ляжке, хлопал трехпалой ладошкой рыжеватый пластрон, стряхивал кристаллики слёз, наконец, отсмеявшись вволю, разогнулся и… Тщедушный скелетик (на чём только панцирь держится?!) с ручками-прутиками и ножками-ниточками — всё так же стоял, выставив пред собой кулаки. Аккурат у гневно раздувшейся сопли — горе-герой пока не поборол даже собственный насморк! — Ты-то?! Мне-то?! Ты вообще себя в зеркало видел?! Денься, блин, пока не больно! Карие очи змеино сузились, заиндевев. — Не в этот раз! Старшие братья рождаются первыми, чтобы защищать младших! И если секунду назад бунтарь думал охладить перегревшегося под фонарём задрота, задав стратегического ускорения под хвост — пусть летит в люк за старшими. Наказание-то будет так и так, а вот помощь в поисках не помешает. Свалка была огромна и свозили в неё сор на любой вкус с нескольких районов разом — от пищевых отходов до металлолома! То теперь проникся мыслью спустить второго витающего в облаках слюнтяя с небес на землю. «Мы точно от одной и той же штуки мутировали?! Потому что этих, кажется, валяли в пыльце фей!» — Ну, всё Донни, крошка. Сейчас будет «бо-бо». Очень-очень сильно «бо-бо».

***

Доводилось ли вам со всей силы, случайно, щёлкать эмаль о металл, скажем, ложку? После по челюсти гуляет странное, тянущее ощущение, и зубы словно не родные, пульсируют и чуть шатаются под язычком — того гляди посыплются, как в диснеевских мультиках. Вот и Ксевер несчастно вздыхал, водя нижней челюстью из стороны в сторону и материл про себя черепах и их панцири. Панцири в особенности. — Тебя размазала безоружная черепаха, Монтес. Полудохлая черепаха! — остроумно тявкала псина. Большая, метра под два с половиной, тощая, на двух ногах и с полуметровым оскалом клычищ толще собственных лап. Саблезуб бы счёл её самым мерзким зрелищем из тех, что видел. Но на стене в его спальне до сих пор висело зеркало. — Если бы ты не махал когтями у меня под носом… Впрочем, неважно. Это общий провал, Брэдфорд. За мой счёт хвостик обелить не получится! — думать о Шреддере не хотелось от слова совсем. И дело было даже не в морозном холоде тронного зала, от которого леденели жабры, и не в стылых чёрных глазах, смотрящих на скулящего от боли и страха слугу, как на бонсай из домашнего сада — с умиротворенным благоденствием. Не в дрожи, что непроизвольно схватывала всё существо при звуке намеренно тяжёлых шагов, бренчащий массой доспеха. Ороку Саки был ниндзя. Он умел двигаться стремительно и бесшумно, когда считал необходимым. Но не в такие моменты… Нет, дело было в том… — Крис. — А? — Я вот подумал… Шреддер же охренительно богатый мужик. — Ну? — Так какого хрена его враги ныкаются по мусорным свалкам, а не в пятизвездочных отелях?! Меня в конец заебла вся эта поебень с крысой и черепахами! — взорвался малиновый сом, расплющив металлическим протезом пластиковый каркас старого телевизора. Пёс в ответ заворчал, щёлкнув пастью. И резко вскинул когти, взрезая мусорные пакеты, распространяя смрад, от которого заслезились щенячье-красные глаза. Он ненавидел всех рептилий за то, за что не смел своего хозяина. За мутацию, превратившую в урода, за пытки, унижение, упавший до бесправного лакея статус. За каждый прожитый провал. Он потратил несколько часов жизни на то, чтобы научиться в совершенстве разделывать десяток видов земноводных! Вскрывать панцири, потрошить, отделять плоть от кости — он мог бы приготовить суп с зажмуренными веками! Но вот против истинных врагов оставался всё тем же неуклюжим посмешищем! Пред внутренним взором как живая восстала картинка — истекающая кровью, серо-зелёная черепаха подпрыгивает, пьяно-шатаясь, но уходя от захвата! И из-за прокушенного напарником плеча мелькает ехидная, яркая ухмылочка. Он ненавидел всех. Леонардо, вымораживающе спокойного, словно всё в этом мире идёт по плану, продуманному и подписанному лично им. Рафаэля, не знающего ни устали, ни боли, ни пощады — одну лишь ненасытную жажду сражений. Донателло — умиротворенного и собранного, раз от раза ломающего коварные планы, находящего лазейки в безвыходных ситуациях, способного превратить их обратно в людей, но отказавшего с понимающей, почти ласковой полуулыбкой. «Тот кто будучи человеком жил собачьей жизнью, собакой и умрёт, Крис Брэдфорд.» И бытие мультимиллионера осталось в прошлом. Он объявлен пропавшим без вести, все счета заморожены, а контрольный пакет акций перетек в лапы конкурентов, что также вызвало вспышку недовольства господина. Но больше прочих его выводил из себя четвертый. Крикливый, улыбчивый клоун! Как будто не живых людей кусаригамой препарировал, ломая нунчаками кости. Не пинал в тандеме с братьями несчастных футов с крыши! А игрался! Рубился в компьютерную игрушку с дружками после школы, поминутно вскрикивая: «Рафи, нам тут баф не помешает!», «Донни давай софт!», «Лео, видел моё супер-трупер комбо?! Нет?! Ну, и куда ты смотришь?!» Заводила. Своей глупостью и идиотскими комментариями он разжигал их боевой кураж. И как невозможно добраться до сердца искусного воина, так и команда мутантов не подпускала врагов слишком близко к сосредоточию безумной веры в то, что четырём недоподросткам под силу противостоять всему клану Фут. И ведь под силу. — Стой! Чуешь? — Рахзар замер, положив лапу на красный гребень товарища. Рыбина недовольно передернулась, махнув плавником. Красноречиво промолчала на вопрос. — Кровь… Он где-то рядом! — возбуждено затрепетал влажный, угольный нос. Оборотень инстинктивно, ликующе взвыл — добыча так близко! И уже точно никуда не уйдёт…

***

Опухший глаз, разбитый нос и малиновая струйка из губы-вареника не смогли убедить спекшегося ботаника мирно лежать в рыжеватой пыли и целовать камушки гравия там, где ступала стопа победителя. Напротив, с упорством замыслившего харакири самурая, он за эту самую стопу цеплялся. Обвивая и присасываясь, точно спрут. Вынуждая в конец обозленного бунтаря тащить за собой лишний груз. — Да, отъебись ты! — потемнев от смущения, воскликнул мальчишка и тряхнул ногой, что есть мочи. Как бы не так! «Лежачих не бьют… Но что делать, если они не сдаются?!» — рассеянно гадал про себя Рафаэль. Малыш жалко, подслеповато морщился, всем своим видом вызывал к немедленному появлению коммандос-Леонардос, что ещё минут пять-десять назад должен был выпорхнуть из-за угла с реющим по ветру плащом справедливости, заверещать, схватившись за концы голубизны своей повязочки и начать кудахтать над бедненьким, битым до синяков в цвет маски, цыпленочком Ди. А виновник скандала, как обычно бывает, сплюнул бы кровь себе под ноги, независимо скрестив на груди руки. И подготовил внутреннее ухо к ультразвуковой атаке. Но. Но в этот раз они оказались на проклятущей свалке совсем одни. И главный (единственный) хулиган клана столкнулся с нетипичной для себя дилеммой. — Ну, хватит, Дон! Не хочу я тебя больше лупить! — жалко младшего до слёз, хоть мужики не плачут. Но щемит меж лёгких и хочется что-то сделать, как-то ободрить, успокоить, погладить аккуратно по вздувшейся шишке над бровкой, подуть на ссадину на припухшей губке и… «Ну, дела! Этак я сам в Лох-о-нардо превращусь и буду ворковать, меняя им памперсы! И сопли с трепетом по щам размазывать! Нет! Нашли дурака! Ща! Разбежались ножки свесить!» — и заключив, что раз по-хорошему понимать отказываются, то разъяснить придётся по-плохому — размахнулся свободной конечностью и пнул со всей дури по лбу. Тонко взвизгнув, Донни скорчился в хлюпающий, скулящий комочек. Отстал. Тяжко вздохнув, бунтарь подумал, что одной тёмной комнатой теперь не отделается. И с досады отфутболил мятую баночку колы. «Больной очкарик! Ну, и прекрасно! Теперь мастер ещё и хвостом причешет так, что неделю на задницу ровно не сядешь!» Трудно быть крутым, когда на панцире виснет аж три балласта. Но ничего не попишешь, приходится. Стиснув зубы, шагать вперёд, не оглядываясь! И втягивать, чутко принюхиваясь, кислую палитру отходов, надеясь вычленить один-единственный аромат. Родной, сахарно-сладкий, как леденец на палочке. Металлический привкус оседал на языке, тяжко давя под корень. Рафаэль знал, что возможности рыскать, спотыкаясь на каждой яме и заглядывая внутрь мусорных баков, враги ему ему не предоставят. И едва ли его инстинкты острее, чем у блохастой псинки Шреддера. Но одно преимущество у него было. Шестнадцать лет в одной канализации. «Ты будешь там. Ты будешь там, я точно знаю, что ты там будешь. Где тебе ещё быть, да же, Майки?» Он легко проскользнул к забору, увитому колючей проволокой, как торт глазурью. Кутаясь в тени, припадая к земле, чтобы панцирь сошёл за очередной мусорный мешок. Ниндзя. Призрак. Невидимка. Взобрался по трещинам в бетоне на полуобвалившуюся, перекошенную крышу старой, всеми забытой пристройки. И мимолетно изумился, как же легко это вышло! С прошлого раза он изрядно подрос: непреодолимая преграда превратилась в обычную стену. Шифер скрипел и проминался, угрожая обвалиться под весом, но вот он подкрался к нужной дыре и спрыгнул вниз, приземлившись мягко, по-кошачьи неслышно. А затем, улыбаясь ярко и непривычно, до слез счастливо, обернулся, уже зная, кого там увидит… И такого представить не мог.

***

«Могила ангела» — чуждая мысль в отбитой сотрясениями головушке. Дон, пропахший химозой у рук и горьким чёрным кофе очкарик, мог бы дойти до чего-то этакого своей осевшей на извилины книжной пылью. Или Лео, рождённый в скорлупе патетики, риторики и эпичного пафоса. Наверное, он даже вылупился под скрипку Вивальди «Зима». И всё же, именно Раф стоял, запыхавшись и безмолвно смотрел, как в солнечном свете оседают пылинки, раскачивается на ветру прозрачная, в сверкающих капельках паутина и как воздух наливается тишиной, хранит покой спящего ангела. Или хоронит? Заживо?.. Красный — любимый цвет темперамента. Он его ненавидит также сильно, как самого себя. Такой подходящий, горящий — жжёт зрачки, цепляет, ввинчивается и царапает раз за разом едва стянувшиеся коркой нервы. Приятная боль. Майки совсем не идёт… И вместе с тем безумно к лицу. Настоящее сумасшествие, как такой кроха вообще умещается в такую гигантскую медную лужу?! А та всё сочится, сочится свежей и свежей краской, будто желает погрести монохромный мир под собой. Своей артериальной яркостью. Почему она такая алая, эта кровь?! Мишка прижат к пластрону — багрово-бурый кулёк, так же подраный и безглазый, как и его бескрылый владелец, такой же невинный, чистый и светлый в этом загаженном, прогнившем до основания мире. В мусорной свалке. В выгребной, оплеванной, облеванной яме, в которой хорошо приживаются только такие, как Раф. Из того же теста слепленные, из мяса вторсырья. — Ми?.. — звук проходит по языку наждачной бумагой. Он шагает. Половица скрипит. Лёгкие лопаются. Майки улыбается. Серый, восковой, застывший, словно все краски и тепло стекли в широкую, лучистую улыбку, весь бережно собранный в лодочку ладоней май. Она его выпила. Микеланджело состоял из склеенных крылышко к крылышку светлячков — смешинок и хохотунчиков, игривых хитринок и хрюкающих розыгрышей. Он имел в своём арсенале целый флот, армаду из мимических эмоций — на все случаи жизни. Пропустил тренировку? «Простите, мне очень жаль сенсей, но если бы вы только знали, что я там видел… Вы бы и сами с удовольствием прогуляли — зуб даю!» — говорил он без единого слова. Разбитая кружка? «Лео-Лео-Лео, прости!!! Я сейчас всё склею, будет тебе фэшен-фэншуй-мехо-фьючер шедевр от топ дизайнера Микеланджело!» — жалобной мордочкой, под треск выпавших из дырявых культяпок черенков. Но вот эту?.. Эту весельчак достал со дна коллекции, из сундука с навесным замком. На крайний случай. Потому что она молчала. И тихим, спокойным сиянием прощала миру всё его несовершенство. Прощальная улыбка, от которой чесались кулаки, но опускались руки. — Да хрена с два, мелкий манипулятор, — кроша подсвеченную косыми солнечными лучами алтарную тишину прошипел бунтарь и, пнув по дороге диван (чтоб не расслаблялся тут особо, старая кляча), упал на колени, на ходу отстегивая от пояса аптечку. Маленькая капсула со схематичным изображением малиновой, зубастой рыбины наверняка именно то, что нужно. И одноразовый шприц, рассчитанный на оптимальную дозу. Обломив колпачок капсулы, Рафаэль вобрал противоядие, сбрызнул, чтобы внутрь не попал воздух и уставился на пациента. Обработать и уколоть в плечо, что сложного? Удерживая шприц, неловко, с помощью зубов, вскрыл картонный квадратик со спиртовой салфеткой и аккуратно протёр гладкую черепашью кожу. Пальцы подрагивали, опасаясь причинить даже случайную лишнюю боль. Пусть бы Майки валялся у себя в кровати! Посапывал в упавший на нос комикс. Шарил в полусне в пакете с чипсами, забавно перебирая лапками, вылавливая что-то в мире грёз. Он же весь состоял из славным, милых нелепостей! Затянуть жгут, чуть выше расцветшего пурпуром синяка. Размотать рулон бинтов и наскоро перевязать глубокую, двойную борозду на предплечье. «Донни меня убьёт. Нас обоих. Я точно где-то облажался, но хрен его знает где. Ладно, неважно. Дома вылечим, главное, чтобы…» Пальцы уткнулись в уголки растянутых уст и опустили. Специально, пусть никто её больше не видит, словно и не было никогда. «Не лезь вперёд батьки в пекло, Майки! Если кто из нас… То только я! Лет в сорок. Сорок — самое оно, всё успею», — не особо на что-то надеясь похлопал по бледным щекам, сперва легонько, затем со звоном, но без толку. Тяжко вздохнул. «Держи руки в состоянии покоя, Раф. Я серьёзно. Нет, не отмахивайся! Я перед кем распинаюсь, а?! На меня смотри, Хамато Рафаэль! Никаких силовых тренировок ближайшие пять дней! Увижу у тебя что тяжелее двухлитровой колы — накачаю седативным и запру в своей лаборатории решать задачи по математике. А Лео скажу, что у тебя ангина, мы друг друга поняли?» И, покряхтев, закинул упитанную тушку младшего себе на панцирь, на левое, хрустнувшее плечо. «Математика — не физика, переживу.» Единственный оставшийся сай отправился в правую руку, тэдди-инвалид — за пояс, а склизкая тряпка, в которой с трудом удалось признать одну из повязок ниндзя, отжатая, шлепнулась на дно подсумка. И надо ж. Именно в тот миг, когда Рафи вскинулся к небу, прицеливаясь, как половчее выбраться наружу… Вид загородила уродливая клыкастая морда. — Ксев, ты только глянь, какая акция! Две черепахи по цене одной! Живой, ещё тёплый груз под скрип проржавевших пружин оказался на продранном диванчике. Взбешенный до белых пятен темперамент скривился в самоуверенной ухмылке. «Правильно, Лео, не торопись. Чего спешить-то?!» И выразительно присвистнул: — Бобик! К ноге! Давай! Будешь хорошим мальчиком — дам косточку… Твою. Берцовую.