Повеситься в пыльном шкафу

Сквозь прищуренные ресницы мастер отчётливо видел мелкую дрожь ученика. Всё хрупкое, детское тельце черепашонка подрагивало. Даже бледные губы кривились дугой, и только два огромных озера сияли, подсвеченные изнутри. Словно сам сенсей оказался на дне и тянулся ввысь, где восточное солнце ласкало водную гладь вуалью белых лучей. — Что ты чувствуешь, Леонардо? — спросил мастер, вглядываясь в далёкую синеву. — Мне… Я… Мне плохо, сенсей. Голова болит. И горло, — сопливо шмыгнул ребёнок, белки потемнели от слёз, и будущий ниндзя поморщился, с видимой болью сглотнув слюну. Сердце старого крыса сжалось, заставив сомкнуть степенным жестом веки, заперев за тонкой преградой волнение. В душе его схлестнулись в смертном бое два дракона — синий и красный. Добро и зло. Любовь и знание. Отец и мастер. Одно велело уложить больного мальчика в кровать, отпаивать травяным чаем и шептать любимому крохе слова утешения. Другое звучало ироничным голосом злейшего врага и лучшего друга, хлыстом по натянутым нервам: «А кто будет его утешать, когда тебя не станет? Металл закаляют в огне, остужают во льду и бьют молотом, прежде чем получить клинок.» Саки… Сколько лет пройдёт? Когда забуду? Тёплый смех и желчные крики. Жёсткую хватку, в последний момент вытянувшую прочь из течения, грохочущего об острые скалы обрыва… И её же, беспощадно выдавливающую из горла последний вдох. Антрацитовую гладь радужки — проломившую её тьму. Чистую любовь брата — ничем не запятнанную ненависть. Лучшего друга, убийцу, предателя… Последнего члена семьи. Когда оно замолчит? Когда перестанет так надрывно расспрашивать небо: «За что? За что это нам? Нам обоим.» — Воин стойко переносит лишения, Леонардо. Боли нет. Боль — это только иллюзия. Круги на воде. Осознай и прими её, а затем отпусти. Круги разойдутся, и пруд вновь станет гладким. Зажженная спичка коснулась палочек благовоний слева и справа от сложенных в лотос ног ребёнка. Леонардо вновь сглотнул, поморщился, чуть пригнув плечи, и сквозь стиснутые зубы втянул дымок в лёгкие. И тут же разразился сиплым, лающим кашлем, прижав кулак к нагрудному пластрону. — Па! Ну, хватит! Я болею! Я не могу медитировать, — и тихонько, беспомощно захныкал, уткнувшись хлюпающим носиком в ладошки. Его кожа блестела от пота, а потемневшее под цвет зимней хвои лицо пошло пятнами. Из всех сыновей один только старший лил слёзы кротко и молча, не упиваясь страданиями. Лишь когда груз отцовских надежд становился невыносим. Сила воли держать себя в руках в минуты крайнего отчаяния делала ему честь. Столь откровенная демонстрация своей слабости заслуживала порицания. — Воин не оплакивает свою слабость, Леонардо. Он её преодолевает. Я разочарован. — Но, учитель! — пронзительная синева блестела двумя неограненными алмазами — мутная от слёз. На температурящем лбу проступила испарина, дыхание сбилось. — Болезнь тела — болезнь духа. Если дух крепок и воля сильна, болезнь отступит сама. Ты должен владеть своим телом, а не оно тобой. Настройся на внутреннее чи и скажи себе, что ты здоров. — Но, папа! Я не!.. — влага брызнула, дрожащие руки безвольно, со стуком, опали на жёсткую циновку, постеленную прямо на холодный, досчатый пол. — Довольно! Прежде всего я твой сенсей, Леонардо! И в этой комнате я не желаю слышать от тебя ничего, кроме почтения! — обрубил Сплинтер. Его мягкое сердце разрывалось в клочья, и в эту самую секунду он ненавидел самого себя так сильно, что жёсткая, шипастая броня Шреддера налезла сама собой. Его командный тон пришёлся точно в пору, как давно разношенный сапог. — Хай, сенсей, — горестно хныкнув, поник мальчишка. Две крупные, сверкнувшие в отблеске свечей капли упали ему на голень и медленно скатились по светлой зелёной коже. — Медитация, ученик. Сосредоточься на своём дыхании. Почувствуй внутреннюю энергию тела, раскрой врата своей чи и овладей собой. Пока ты веришь, что слеп — ты не увидишь. Пока ты веришь, что ты слаб — не победишь в бою. Пока ты веришь, что болен — ты будешь болен, — гибкий хвост мастера взметнулся, выскользнув из-под багровой полы одеяния и змеей метнулся ко лбу подопечного. — Прозрей, — легонько коснувшись кончиком переносицы, опустился к груди, — восстань, — и, наконец, слегка обвил горло, — излечись. И, не сдержавшись, погладил в мимолетной ласке жаркий лоб. «Если бы был какой-то иной способ обучить этому искусству, сын мой…» — Йоши беззвучно выдохнул, ссутулив плечи, но в следующий миг распрямился, сложив большой и указательный пальцы своих длинных, но узких лапок и углубил дыхание, погружаясь в медитативный транс. В просторном, но душном от фимиама и жара ароматных свечей додзё раздалось ещё три кратких, прерывистых всхлипа. И долгих пять минут спустя его наследник совладал с собой. Аура мальчика стала более ощутима, но всё ещё была готова растаять на ветру — не плотнее тонкой струйки чада с ароматом лимонника. Фитилек вместо костра. У мастера нет права на сомнения, но, против воли, ровное сияния главы клана мигнуло вопросом: «А всё ли я правильно делаю?» Как научить тому, что знаешь, что возможно, но не владеешь сам? В этой технике куда больше инь, чем когда-либо было доступно мне. Но ты, Леонардо, ты сможешь. Единственный из всех твоих братьев, великий воин. Истинный лидер. Достойный наследник великого клана Хамато. Наконец, тишина стала абсолютной. Тихо таял и капал на блюдца воск, медленно, один за другим гасли огни. Рыжие кончики благовоний змеились, серея в пепел и осыпались в подставки и на гладкий паркет. Две человекоподобные фигуры были недвижимы и покойны — литые скульптуры буддистских монахов, закаменевшие друг напротив друга. Учитель и ученик, отец и сын, источник и дельта реки. Шаркающий шорох и скрип турникета у входа в логова отчётливо различили оба. Концентрация рассыпалась — ребёнок и раньше держался за неё кончиком ногтя, а у взрослого шерсть стала дыбом: он слышал. Хромоту, подволакивающую одну из стоп. Но страшнее было то, чего он не услышал: из логова уходили трое, но вернулся только один. — Урок окончен, — спешно буркнул сенсей, подорвашись с места. Седзи резко распахнулись, и крыс вылетел в гостиную, чёрное дно зрачков в мгновение захватило шатающуюся, ковыляющую вдоль стенки, избитую фигуру среднего сына. — Донателло! Что случилось с тобой, мой мальчик?! — в ужасе воскликнул отец, и суровый, крысиный лик исказила гримаса неподдельного страдания. Но два стремительных шага спустя её уже смыла лавина самоконтроля. «Глава клана не имеет права на слабости. Он — фундамент семьи. Опора не может пасть.» К вящему изумление обоих — Сплинтера и доползшего до порога, пребывающего в предобморочном состоянии Лео — гений злился ярким румянцем, потупив слепенькие чайные очи в пол. Ломкие пальчики с ободранными костяшками нерешительно теребили дужки обломков очков. Закусив лопнувшую губу (и тут же застонав от боли), Донни приоткрыл рот, обнажив просвет выбитого из верхнего ряда зуба, и тут же его захлопнул, замявшись. Чем больше Лео вглядывался в младшего, сбившись со счёта ссадин и синяков, тем стремительней жар температуры смеялся нервным холодом. Огромная шишка на лбу. Гематома на виске, цветущие розарием бордовые пятна на боках и ляжках! «Его что, мусоровоз там переехал?! Ками, куда только Раф смотрел?! Кто?» — Кто это сделал?! — наплевав на ежей в горле, воскликнул будущий лидер. Хвойная зелень щёк шмыгнувшего насморком умника сменилась мховой серостью. Он прочистил горло и под сурово-настойчивым взором отца тихо мявкнул. — Раф. — Что?! — хором воскликнули отец и старший сын. Йоши сгреб в кулак ворот юкаты, а мечник покачнулся, ощутив, как подкосились ноги и осел вдоль дверного косяка. Мир расплылся чёрными пятнами. «Раф?..» — невозможно в это поверить. Кто угодно. Что угодно. Бандиты, уличная шпана, полицейские, да хоть пришельцы с Марса! Что угодно, но только не Раф. С ним Лео просто не справится! Рука не поднимется! Да и как?! Он же… Он же… «Мой младший брат.» Чёртова безысходность. Когда у тебя только один сай и чужая кусаригама за поясом, а в ушах стоит едва ощутимый шелест дыхания твоего младшего брата. Глаза в глаза. Ты смотришь в зверя, а он в тебя и с крупных желтоватых клыков капает голодная слюна, а в узких зрачках сама смерть. Могильная тьма и каймой ей жёлтая заря ненависти — Рахзар давно мечтал об этом. Рафаэль знает, он сам такой же. Только то, что волк считает своей добычей, черепаха-мутант воспринимает детёнышем. Маленьким, наивным, глупым, слабым, своим. Альфа и омега — закон природы велит Майки отгребать по первое число при каждом удобном случае. Но. Стая, семья, братство. Неважно. «Никто не тронет моих братьев», — нефритовую зелень застилает кричащей белизной. Темперамент низко рычит и отпрыгивает назад, за ломко скрипнувший диван, чтобы застыть, нависнув над младшим, как волчица над слепым щенком — была бы шерсть, стала бы дыбом на загривке, но вместо неё бугрились мышцы и жёстко переливался запыленный, черноватый карапакс. Взведенный курок. Кто первый сделает шаг, тот умрёт. И это знал каждый из футов, слетевшихся к дыре на потолке подобно рою чёрных мух. Закрывшая свет чёрная туча, трусливо жужжала снаружи. Мелькнула малиновая, болезненно сухая чешуя и в будку ухнул сом, запнувшись на своих металлических лапах, разбивших в щепки пару половиц. Пучеглазые рыбьи зенки вылупились по бокам противной морды, растянутой в неестественном подобии человеческой ухмылки. Плавники согнулись в «локтях», настолько гибких, что те спокойно гнулись даже в обратную сторону. И ядовитая гадина выхватила из стального пояса-протеза остро заточенный стилет. Перепончатые пальцы управлялись с ним не так ловко, как прежде, но больше и не зачем — хватит одной царапины. Мерзотно-яркий, пурпурный язык широко облизнул радужно-переливающееся лезвие крашеной бабочки. — Возьми его, Брэдфорд, но смотри не убей… Нам нужен живой заложник для его умного братца. А Шреддеру хватит и одной дохлой черепахи. Монтес мог не стараться. Ни один из двух замерших друг перед другом монстров уже не различал человеческой речи. Липкий полумрак, туман из пыли, пота, запаха с густым букетом, отдающим в горящие вены. Кровь отцветает быстро. Полыхает астрой — ароматной и пряной, ссыхает, скукоживается ошметками прелых сгустков и начинает смрадно, сладко и томно гнить. Может быть, даже внутри. До того, как вылетает из тела тёплыми, пестрыми пятнами. Твоя, моя, наша прекрасная, премерзкая природа. Живучая и скользкая, как жилы взмыленной, напряжённой шеи под пальцами. Сопротивляется, гнида. То из чего мы сделаны. Мясо, дерьмо, кости. Его длинные, узкие, тщательно вычищенные чёрные когти пропитались ею насквозь. О, он, наверное, полирует их с утра до ночи, пилит, точит, едва не вылизывает, но смерть внутри. Она въелась и трупные черви копошатся, прогрызая себе дорогу в ногтевые пластины и эти чёрные, сильные лапы. В канаты пружинящих мягкой походкой мышц большого, двуногого пса. Горячее дыхание рокотало в его гортани, опаляя облаком пара влажный, трепещущий нос. Чуешь? Чует. Это знание, как собственные блестящие саи, поступающие штыками меж пальцев правой руки. Левая тоже сжимает свою пустоту и сознание на миг деревенеет: «Где?» А после неуверенно смыкается на прохладных звеньях цепи. Кусаригама? Не сейчас. Здесь только помешает, слишком тесно. Голое предплечье перекатывается под зелёной, грязной, намокшей кожей статическим напряжением. Хрустят костяшки. Кулак. Они плавно смешались, скрипя гнилой древесиной под тягучей, бесшумной поступью. Лишённые веса, вне времени и пространства. Раф дышал. Жаждой, злобой, будоражащим предвкушением, но сильнее всего — пустотой. Абсолютом свободы. «Наконец-то! Можно всё, что угодно!» Раздолье… И это адски весело. «Адско весёлое» исказило его лицо, придав зверю черты человека. Белая пена сквозь усмешку оскала и вытаращенные зрячие бельма на месте глазных яблок. Бешенство. Безумие. Воздух трепетал чужим страхом. Черепаха жадно его сглотнула. И в неё врезалось полтонны животной массы. Лязг клыков, чавкающая слюна, подвижная, погребающая под собой туша. До страшного хруста пластрона, бьёшь её кулаком в мороженную резину, по ломко пружинящим рёбрам, но те не гнутся в податливую мякоть. Череп звенит. Спинка дивана в крошево. На него уже падала боксерская груша. Когда внезапно лопнула цепь и по инерции вся плотно набитая песком дура влетела в лоб, нос и грудную клетку, сшибив с почти осмысленной злобой долгих лет бесправного избиения. За каждый полученный безответный тумак — в тот единственный раз она отыгралась по полной, выплеснув всю боль и скорбь, вышибив из темпераментного ниндзя душу. У того искры брызнули из-под век, про панцирь он не помнил, но вот треск, похожий на «бум» чуть переспевшего арбуза, сброшенного с верхних этажей, ему тогда послышался. Это. И бессовестный Майковский ржач: мелкий ушлепок ухохатывался до икоты — вся семья сбежалась на звуки истеричных, подвывающих белугой всхлипов. Раф потом блевал с кровью, но стоит признать: сдохнуть от собственной боксёрской груши — это, правда, очень смешно. Псина была другой — живой. Она двигалась, налегала и откланялась, тянулась к глотке, норовила забраться под уязвимые ребра своими крючьями. Драла пластрон, вгрызаясь в старую трещину-молнию. Тепло. Жидко. Не как с Лео. Лидер только кажется лёгким, танцуя свои изящные па. Или ката? Неважно, как там зовется его полночная гимнастика с катанами в руках, вместо ленточек. Когда старший просыпается, превращаясь в себя настоящего, сама реальность содрогается. Они причиняют друг другу боль. Упоительную, полную разъедающей нутро горечи всех проглоченных обид и несправедливостей этого мира, почти ненависти ко всему тому, что было, есть и будет. Сдирают зелёную чешую. Выбивают зубы из поганых, «много лишних бла-бла-бла» ртов, выворачивают в захвате суставы и рубят, режут, кромсают до голого существа. Одной чистой, вымытой зелени и синевы. Впившихся, влившихся, смешанных в паре до цвета морской волны. Когда проглоченная кровь становится общей, дыхание одно на двоих и пульс сливается в рваный ритм. Так у них с Лео. И никому другому не понять. «Боль, — ноет суть, чутье, плоть. — Плохо». И он пихает псине в морду стянутую с пояса цепь. Звенья лязгают, но не режут слух, обласканный тонким, визгливым скуляжом. Сай, отводящий когти от бока, переворачивается. Легко и естественно пришпиливает лапу твари к полу и вот… Что-то считает, что так и нужно. Безопаснее. Снизу, под тушей. Затянуть кусаригаму вокруг шеи шреддеровой шавки и с концами, до хруста. А лучше лезвием рукоятки добавить кобелю в глаз. Но животное в нём хочет доминировать. Подмять жертву под себя, растоптать, расплющить, чтобы дёргалась, скреблась, трепыхалась на волю, вывалив из вонючей пасти язык. Волчья желтизна закатилась в агонии, тщетно моля о милости. Огонь — жизнь — потух меж пальцев Алого Дьявола, перетянутый беспощадно ледяным давлением металла. Плавно и неотвратимо. Нежно. Это жажда, голод, потребность. И она выше разума, особенно, если в нефритовой зелени его больше нет. Как и самой этой радужки — сплошная, белая пелена, а под ней чёрный космос расплывшейся под лучшим в мире кайфом тьмы. Вседозволенность. Никаких рамок, свобода как гром. Гром и тишина. Брэдфорд на полу, Хамато сверху, выворачивает из своего врага жизнь. Сверкнувший радужным бликом отравленный нож летит черепахе под челюсть — прицельно в вену. Он видит краем зрения и с мимолетным сожалением сознает, что не успеет увернуться. Не страшно, не жалко, даже не больно по этому поводу. Отчасти нравится. Смерть заводит. И у них такой давний, дивный роман… Рафаэль не обидится, если в этот раз она кончит первой.