Повеситься в пыльном шкафу

«Кап», «кап», «кап» — с керамического носика слетели последние капли. И в голову закралась поэтичная аллегория о крепком красном чае* и душе старого мастера, но быстро выветрилась, как лёгкий струящийся пар над пиалой. Кончик хвоста нетерпеливо ерзал, а чуткие уши дёргало: «Там шорох! А, нет… Просто шум далёкого метро.» На плите тихонько булькал остывающий рамен: ароматный бульон с золотистым, прозрачным наваром плескался в кастрюле в поварёшке, со дна всплывали сладкие звёздочки оранжевой моркови, скатанная вручную лапша получилась в меру плотной и нежной, идеально дополненная лёгкой свежестью зелени и, конечно, поджаренная до хрусткой корочки свинина… В отдельной мисочке давно отчищено пять сваренных вкрутую яиц. Нос дернулся, поймав манящий аромат — обед готов, а дети где-то… Лапа сжала вставшую дыбом светлую шерсть на груди в кулак. «Ничего, Йоши, ничего, не в первый раз. Все отцы рано или поздно отпускают своих детей. Такова жизнь. Умей ждать, и они вернутся, как всегда.» Коготь погладил гладкий бок пиалы, и крысиная пасть приоткрылась в неровной улыбке: «Леонардо, мой мальчик, ты же вернёшь их домой?..» — Я знаю, что да. Это знание — корень моего доверия и сила моей любви. Я никогда не сомневался в тебе, сынок. А ты… Никогда не давал мне повода. Ещё минута, за которую нетронутый чай остыл, прошла в глухой тишине. И Сплинтер снова прервал безмолвие, скрипнув ножками стула. — Я поставлю чайник. А то не дело, что он совсем остыл. Совсем не дело. Водрузив полный чайник на конфорку, Хамато вдруг заметил, что плечи его ссутулились, поникнув под бременем прожитых лет и, грозно прищурив глаза, распрямился. Он воин. И он отец и учитель четверых превосходных ниндзя! У него нет никакого морального права унижать их своими сомнениями. «Они вернутся с победой! Иначе никак.» Раздался пронзительный свист, и застывшая на переключателе лапка крутанула колёсико в сторону. Звук умолк. «Они вернутся. Вернутся ко мне, вернутся со щитом, — и, против воли, мысль быстрая, как свет громыхнула, — или на щите.»*

***

Оба такие крохи: немного нескладные, чуть неуклюжие, слабенькие и очень забавные. Приплюснутые мордочки, огромные, выразительные глазки, безбровые веки, смешные широкие рты… Зелёная кожа — насыщенная, оливковая у младшего и бледная, почти серая у старшего. — Папа, ты чего? Он болен! Какие тренировки?! — звонкий, гнусавый голосок бился о низкие своды и вечно сырой бетон голых стен. В полумраке подземелья отчаянно блестели синеватые белки. Сплинтер видел, с каким усердием ребёнок отжимает старую тряпку, всю в разводах и пятнах, которые уже не отстирать, прежде чем прижать её к температурящему лбу Леонардо. Его брат дрожал, до побледневших костяшек вцепившись в засаленный матрас посреди их гостиной. «Гостиной? Если можно её так назвать — эту пещеру… Эту комнату.» С захлопнутых седзе на последнего из клана Хамато взирали демоны-самураи, две половины его истории, готовые скрестить клинки: Горудо и Гин.* Рисовая ткань пожелтела — старше самого Йоши, но тушь осталась такой же яркой, насыщенной, как в первый день. Ручная работа, натуральный шёлк, серебряная и золотая нити, вплетённые в изображение доспехов, блеск лезвия и свирепая решимость масок, отмеченная густым акриловым мазком у шлема и чёрными провалами глазниц. Застывший, статичный замах — чем дольше всматриваешься, тем отчётливее замечаешь, как они движутся, готовые пронзить друг друга. Что окажется быстрее? Разящая катана или стремительный, гибкий гуань-дао*? Он задаётся этим вопросом без малого тридцать пять лет. — Леонардо в будущем станет лидером клана. У него нет такой роскоши, как время на затяжные болезни, — багровые рукава потёртого одеяния сошлись, спрятав узкие кисти с длинными тонкими когтями. Сенсей обернулся, одарив сыновей отстраненно-печальным, пустым выражением. — Я учил его древней технике внутреннего исцеления. К сожалению, освоить её будучи здоровым невозможно, — сердито клацнула челюсть. Дёрнулась верхняя губа, невольно, в животном жесте угрозы — он попытался защититься от открытого, пронизывающего немым укором слезливого янтаря прежде, чем смог осознать. — Что? Какие такие… техники?.. — шёпот самому себе. Малыш не решился бросить вызов родителю. Перебинтованные лапки всё так же, в щемяще-трогательном жесте промокали пот с висков, румяных щёк и тонкой шейки, огибая хрупкие веточки ключиц и плечи заболевшего черепашонка — прохладная вода должна была сбить жар. В ступке, отставленной в сторонку, остывали залитые кипятком толченные травы из Японии, но когда там они дозреют? И поможет ли вообще ветхий сбор полузабытого состава? Когда Рафаэль кричал о жестокой несправедливости с пеной у рта, Донателло всегда лишь спрашивал: «Папа, ты что, глупый? — впервые увидев открытое ясное небо и тут же влюбившись в лазурную даль. — Зачем мы живём под землёй?» Невыносимо. Каждый раз невыносима эта невинная детская непосредственность. «И как мне сказать тебе «нет»? О, небо…» Тяжкий вздох окрасил загустевшую тишину тоской, серыми тенями, свистом скользящего по полу сквозняка и сыростью вздувшейся под потолком штукатурки. Но вот шаркнувший хвостом шаг, ещё два абсолютно беззвучных, и мастер склонился к ученикам, вглядываясь в такие похожие и совершенно разные мордашки. Едва различимо бряцнули бусинки зажимов, вплетенных в косицу бородки. — Думаю, ты прав в этот раз, Донателло, а я ошибался. Твой брат нуждается в нашей помощи, чтобы поправиться. Я столь многого от него жду, что порой забываю, как же он ещё юн, — узкая лапа с материнской лаской накрыла температурящий лоб и нежно погладила от хмурых бровей до затылка. — Отдыхай, Леонардо. Сегодня я верну ваших братьев. Веки затрепетали под крысиными пальцами — тонкие крылышки мотылька. — Нь… Нет, учитель… Я справлюсь, я смогу… — едва различимый шёпот ошпарил отцу предплечье, и мужчина отдернулся, как от кнута. Прочь, отвернуться, не видеть и вовсе не знать. Ком в горле должен был удушить Сплинтера на месте, но разве он смел показать свою слабость? Нельзя. Невозможно. У лидера всё всегда под контролем, он обязан знать выход из любой ситуации, но даже если это не так, его долг держаться до последнего. Он глава клана, он их отец — опора и последний оплот, островок безопасности. — Я отправлюсь на поиски ваших братьев, вы останетесь, и это не обсуждается. Донателло за старшего. Я рассчитываю на тебя, сынок, — проставил точку, совладав, наконец-таки с голосом. Если бы он только обернулся… Но стремясь остаться непоколебимым примером воли и монолитом стойкости, он так отчаянно скрывал дорожки слёз, пропитавших шелковистую шоколадную шёрстку, что не заметил точно таких же горьких и молчаливых, не до конца задавленных внутри. «Воин не оплакивает слабостей. Он их преодолевает», — и солёный океан подернулся арктическим льдом, навсегда запечатав внутри эту истину.

***

Ребята в чёрном твёрдо знали, чей панцирь вскрывать в первую очередь. Полевой хирург, хакер, сапёр, инженер и учёный-генетик, у Донателло на спине быстро нарисовалась самая крупная мишень. Понимали это и братья, молча подставляя плечо. Он и не помнил, когда в последний раз его карапакс не скрежетал о чей-то другой — Майки крутился волчком где-то рядом, а если не поспевал, в ход шла тяжёлая артиллерия: с ревом, матом и вонью намотанных на сай кишок. Хотя последнее и было-то всего разок — футам, кажется, хватило. Проняло. От Рафаэля шарахались, как от прокаженного, его боялись пуще смерти, однажды загнанный в угол фут с криками: «Не ешь меня, чудовище!» — сиганул с седьмого этажа без парашюта. А наш бунтарь так и застыл у края с протянутой рукой и пустым выражением на лице — в широко распахнутую зелень бился хлесткий ветер, играясь с багряными хвостами банданы. Он попытался, но не успел поймать. «— Раф, ты же не знал… — Боятся — значит, уважают», — отряхнулся, сплюнул и растёр. Вечером, по-царски развалившись на диване, щёлкал спортивные каналы под шипение пузырьков ледяной колы и, незаметно задремав, храпел остаток ночи. Такой устойчивой психике лишь позавидовать! — Что случилось? — обеспокоенный возглас едва коснулся сознания — запрос был обработан, отчёт составлен и тут же стёрт за ненадобностью — все ресурсы сосредоточились на единственно важном. Пульс нитевидный, но ровный, дыхание слабое, кожа — серая, чешуйчатый покров шелушится, а язык имеет синеватый оттенок — на лицо большая кровопотеря, возможно, отравление. Железная дверь оглушительно громыхнула, отрезав паническое: — Леонардо, где Рафаэль?! Пациент на кушетке. «Раф, — болезненно стрельнуло сердце, — не сейчас!». Щёлкнул натянутый латекс перчаток. Рентгеновский взгляд чутким сканером прошёлся по распростертому на холодном металле стола телу: укус на плече загноился — вскрыть, обработать, зашить; рваная рана вдоль вен, которую скрывали плотные бинты заставила прицокнуть с досады — и в половину не так опасна, как перетянувший конечность до тёмной синевы жгут… «Я же снял его сразу, почему кровообращение не восстановилось? Анемия? Придётся ампутировать руку?» — игла катетера дернулась, взор метнулся выше — к пухлым веснушчатым щёчкам и до боли неправильно опущенным к низу уголкам губ. «Ошибка-ошибка-ошибка-ошибка!» — система панически билась, запертая в жилке на виске и заледеневшем в носоглотке дыхании. Зрение поплыло мутной пеленой — «Майки? Как же тебя угораздило, дурачок?..» Капельница с физраствором и второй отрицательной «х»-группой — он подготовил оба пакета с оранжевым росчерком и, поколебавшись с секунду, вытащил третий, отмеченный чёрной «Р» — у них с темпераментом одна группа крови. У самого Донни и у Леонардо — другая, ближе всего к человеческой четвёртой положительной. Этот факт, о котором гений прежде и не задумывался, вдруг взволновал его: «А что, если?.. Да, нет, не может быть!» — и скрипнул зубами с неожиданной злостью на себя самого: «Не сейчас!» Кислородная маска осторожно прижалась к мертвенно бледному лицу братишки, он так и не пришёл в себя… Пациент, Донни! Уже длительное время находится без сознания. Колоть ему обезболивающее «хирург» не рискнул. Яд Ксевера — вещество органического происхождения, его природная токсичность усилена мутагеном, а единственное противоядие имеет ту же основу. Любое вмешательство в эту ядреную смесь — непредсказуемо и смертельно опасно. Оперировать пришлось без анестезии. «Пожалуйста, Микки, пожалуйста, только не сейчас. Просыпайся обязательно, но только не сейчас.» Состояние антропоморфной рептилии было стабильно, но острый маленький скальпель в большой трехпалой ладони отчего-то ходил ходуном.

***

«Дурак, ой, дурак! Сходили погулять называется!» Донни сидел на размочаленном сероватом половике. Подбородок упирался в колени, притянутые к пластрону, пальцы напряжённо стиснули края панциря. Он грустил под угрожающим жужжанием единственной, назойливо-желтой лампочки. Та мигала одиноким факелом во тьме, болтаясь на погрызенном вредителями проводе. Печальными и тусклыми, как чай разбавленный водой очами черепашонок пялился на Лео. Бездумно, будто на музейный экспонат: крупные капли, стёкшие с компресса, вымоченного в травяном настое, почти слёзы — осенний, тоскливый дождь. Темно-хвойные от лихорадочного румянца, впавшие, как у мумии щеки, а под пергаментно-тонкими веками туда-сюда метались зрачки. Брат спал беспокойно, хмурился, облизывая пересохшие, в корках, губы, тревожно постанывал. Горел. И винить некого, кроме себя самого. — Я тебя вылечу, Лео. Не волнуйся, вылечу, — сглатывая что-то колкое и густое. Отбитая скула противно дергала, нос не дышал совершенно, а во рту мокла, пощипывая спиртом вата — выбитый зуб кровил. Донни упорно не думал, что просвет останется навсегда. Не так уж это и важно. — Ты ведь сам разрешил нам пойти! Я не знал, что Рафи так взбесится, не знал, что он обидит Майки и мы потеряем их где-то на распроклятой свалке! — хлюпал почти беззвучно, в такт вечно протекающим канализационным трубам. — И мастер не должен был… Всё не так! Врал, исповедуясь спящему, ведь он так виноват! Дал слово, что справится, проследит за порядком. Единственный раз попросил доверить ему ответственность! И что теперь? «Я должен был держать себя в руках. Ну, зачем… Какой черт меня за язык-то дёргал?! Почему не уступил? Кому что доказывал? Будто бы сам Рафа не знаю, да и с Майки та же история! Сидел бы дома, ничего не клянчил, не выделывался, и пили бы мы сейчас чай всей семьёй!» Имел ли он представления о суеверности своего отца? Научные факты, статистика, результаты проведённых ещё в позапрошлом веке исследований не могли убедить Хамато Йоши в том, что магии не существует. «Конечно, сынок, — кивал, соглашаясь, — Ками*, духи и демоны — просто вымысел», но при этом с той же спокойной убежденностью уверял, что даже последнюю стадию рака можно вылечить наложением рук. Дошло до того, что внимающий сенсею, как верующий словам пророка Леонардо, на той неделе закатил скандал: «При должном усердии тренировки и твоё плохое зрение поправят! Прекрати уже лениться со своими книжками и игрушками! Они того не стоят!» Донни бы поспорил, но речь-то не о пользе системы многоуровневой фильтрации для очистки канализационной воды, которую они используют в готовке. Просто… Каким таким мистическим образом искусство скрытого убийства влияет на близорукость? «Слепой монах, питаясь солнечным светом и утоляя жажду росой, скопленной в чайном листе, медитировал на вершине горы Ганг-ка* сто и один день, а на следующее утро мир открылся ему, и он прозрел.» Контраргументы разбились на подлете! Всмятку, ведь наука, в отличие от учителя, объяснить способна далеко не всё, так что «Смирись, Донни. Сто отжиманий до завтрака и три дополнительных часа тренировок перед сном!» Лишь приведенный от отчаяния довод, крик души, что «смысл может быть иносказательным!» избавил маленького умника от страшной участи, зависшей над панцирем дамокловым мечом: «Ты слишком много внимания уделяешь своему «инь» и из-за этого страдает «янь». Истина всегда посередине, Дон.» Стоит ли удивляться, что острый тонзиллит пришёл в суеверный ужас, уловив концентрацию просветления в атмосфере додзё? Ангина преисполнилась высочайшим почтением к древним практикам и, поклонившись с раскаянием, рассосалась сама собой, забыв дорогу к порогу их дома… Нет? Что?! Не получилось?! Да быть того не может! — Па… Папа, — прошелестели пересохшие, потрескавшиеся уста. Жёлтая корка на редких, прозрачных ресницах хрустнула, приоткрывшись. Лео слепо моргнул, поведя сопливым носом, и вздрогнул, не уловив никакого запаха. — Он придёт, Лео, сейчас, придёт. Всё хорошо, — заверил младший и смочил брату губы припасенным полотенчиком. Он старался не думать о том, что они остались только вдвоём, но против воли мысль закрадывалась, цепляясь, плутая в лабиринте извилин. Если никто не вернётся, что тогда делать? «Не хочу. Не хочу. Не буду. Мне страшно.» — В-воды… — глухой и жуткий, отдающий куда-то под ребра кашель. Маленький, мелкий, хрупкий — былинка против степного ветра надвигающихся перспектив. Всё, что от него зависело, осталось в прошлом. Момент, когда можно было никуда не пойти, миг, когда бы смолчал, уступив Рафаэлю в глупой игре, шанс подобрать достаточно убедительные слова, чтобы все трое вернулись домой, в убежище, под тёплое крылышко к папе. «Что ты будешь делать, если их вдруг не станет? Если останется один только Лео? Взвалишь всё на него? Тряпка.» Дурак может соврать и поверить. Высокий же, пусть даже более изящный во лжи интеллект такой роскоши не имеет — распроклятый слишком умный мозг не позволит остаться в счастливом неведении. «Я не знал, что этим всё кончится!» — самообман. «Я мог предотвратить, но предпочёл не вдуматься — столкнуть камень с вершины и любоваться, как лавина накроет весь город», — правда. Рано или поздно наступает момент, когда от нас уже ничего не зависит. Метаться, страдать, биться душой о решётку ресниц, трусливо зажмуренных — тщетно. Опоздал. Уже всё — осознание оглушает: это последствия выбора, твоих собственных действий. Оно забирает боль, отнимает холод, тяжесть сонливости, вкус у воды, аппетит, цвета красок и форму предметов, погружая существо в застывающую смолу. Жизнь без движения, вакуум — мошка в янтаре. Пустота абсолютной беспомощности. Донни хотел бы, чтобы старший очнулся, пообещал, что всё непременно закончится хорошо, они справятся. Но тот оставался неподвижен, и мальчик, один на один с собой, не выдержал, уткнувшись носом в шею больного, глуша горькие, громкие всхлипы. А Лео пялился в потолок, ловя зрачками слепящий жёлтый маятник лампочки. Он слышал всё, но отчего-то молчал. Пустота сковала, засыпав осколками треснувших душ с головой. Всё внутри, всё снаружи звенело душным крошевом тишины.

***

— Я задал вопрос, Леонардо! Где Рафаэль?! Что с вами случилось?! — тон отца звучал напряжённо-взволнованно, а когти шаркали по полу, царапая чуткий слух. Виновник назревающего скандала только морщился, ковыляя всё ближе и ближе к старым поручням закрытой ветки метро. — Он… — Здесь я, па! — слышать раздражающий голос не хотелось до зубного скрежета. Рафаэль, влажно прошлепав босыми, грязными пятками, замер посреди гостиной. Скривился, отпихнув загнувшийся угол ковра. Окинул родную обитель испепеляющим взором и, постояв с минуту: гордый, независимый и прекрасный до умопомрачения - плюхнулся в угол — два метра до качелей из шины и мирного плеска отфильтрованной, кристально-чистой глади домашнего бассейна. — О, сын мой… Дети… — тихо прошептал старый мастер, поникнув. Пушистые ушки прижались к холке, брови скорбно изогнулись, и длинный, лысый хвост опал безвольной плетью. — А есть чё пожра... — но будто вспомнив, к кому обращается, темперамент откашлялся. — Кхем, что у нас на обед, сенсей? — убитый прищур тоской окинул панораму меж подтянутых к потрёпанному пластрону наколенников. Две неподвижные тени, спотыкаясь о выступы ступеней, рассекали берёзовую полянку ковролина, сливаясь с разномастными пестрыми пуфиками и раскиданными тут и там серыми дзабутонами*, а в центре возвышался диван, будто алтарь преклонения перед местным божком (игровой приставкой) и его пресвятой иконой (восьмидюймовая плазма). Именно там, в манящей мякоти коричневатой спинки, призывно поблескивающей в уютно приглушенном свете, и утопилась бутылочная зелень радужки. Тени дрогнули. — Я займусь, мастер. — Обед через полчаса, Леонардо. После я жду от тебя доклад. «Вот и поговорили. Любящий отец с любимым сыном», — Раф невесело хмыкнул, сунув руку за пазуху и вытащил на свет божий старого, разодранного в клочья, безглазого инвалида. Тряпка в его руке казалась крошечной и дохлой, взгляд цеплялся за черты острой плюшевой мордочки, но чем дольше он всматривался в выпотрошенное брюшко и дыры на месте лап, тем отчётливей различал сладковатый запах гнили в воздухе. — Отпадный видок, Рич. Хреновые настали времена, а? Ну, так не плачь, оно у всех… — уверенно стиснул кулак, чтоб из бурого пушка засочилась струйками коричневатая жижа. — Убери, — справа плюхнулся тяжёлый таз, полный тёплой воды, от которой за версту несло медицинским спиртом. С бортиков свисали белые махровые полотенца. «И почему всегда белые? Их же ещё стирать потом…» — с тихим шипением, отведя локоть от бока, подранного шавкой Шреддера, он планомерно закручивал плюшевый комок в спираль, выжимая густой сок. Свой, Майки, Бредфорда… «Кривой, косой, драный и дряхлый паршивец. Знаешь, за что тебя так любят? — стежки под блестящей чёрной бусинкой носа навсегда застыли широкой, вшитой в морду улыбкой. — Бесхребетное ты чмо и терпило, вот за что. О тебя все, кому не лень, сопли и дерьмо своё подтирают, а ты и рад подставиться. Левую щёку, правую, задницу свою сразу смазанную. Конечно, такие всем нужны, буквально каждому» К слову, о терпилах… Поверх собственной, дрожащей от напряжения руки легла чужая, светлая на его насыщенном хвойном фоне. — Раф, твои раны надо осмотреть, промыть и зашить, — Лео звучал как… Лео. Сверхъестественно уныло и с этой его неподражаемой ноткой «осознания собственного превосходства». Майки каждый раз, как берётся за джойстик, ставит новый рекорд, а на кухне вообще царь и Бог! Дон — гений, заткнувший за пояс инопланетную расу. Кейси — и тот уже чего-то добился, — лучший нападающий в юниорской хоккейной сборной! Но из всех Рафовых знакомых талантом непринуждённо выделываться каждую секунду своей жизни обладал лишь он один — владелец голубой, как безоблачное, радужное небо повязки. — Обойдусь без твоей помощи. Полотенце шлёпнулось обратно в воду и старший молча, давяще уставился на упрямца. На рваную, поблескивающую розоватой белизной рану на ребрах, от одного вида которой у бесстрашного темнело в глазах. А вот берсерку хоть бы хны! «Неестественно низкий болевой порог», как выразился однажды доморощенный доктор: «Опасно низкий. Думаю, это и повлияло на его темперамент. Понимаешь, Лео, Раф дубасит всех подряд не со зла, просто у нас с ним слишком разное восприятие слова «больно». Как бы так сказать… То, что для тебя «очень, мать твою мутацию, вырви панцирь, Раф, больно!!!» для него что-то вроде «Ауч, парни. Можно было и помягче». Улавливаешь разницу?» Схватившаяся тонкой коркой плоть натянулась при вдохе и треснула, засочившись кровью и сукровицей из-под нависшего над ней куска надорванной длинными когтями кожи. Мечник позволил себе краткий миг слабости, шумно сглотнув подкатившую к горлу желчь и зажмурившись, но секунду спустя продолжил, как ни в чем не бывало: — Раф, Донни сейчас занят, так что давай без сцен. Сегодня и так достаточно, мы едва успели вытащить Майка, — изо всех черепашьих сил пытаясь звучать беспристрастно, не замечая вставшего стеной под носом запаха родной крови. Он говорил убедительно и доброжелательно. Но как и всегда, когда дело касалось Рафа, добился прямо противоположного эффекта. — Я! Я его вытащил, пока вы прохлаждались! Шлялись чёрте где, как обычно! Как всегда, Лохонардо! А знаешь, что?! Я тебе говорил! Я говорил! Если бы ты меня послушал… Но когда, спрашивается, ты меня слушал, да?! Лео не сдержал свистящего шипения — с полотенца в его пальцах сорвалась струя воды. Темперамент хмыкнул, довольно осклабившись на загустевший заклубившейся грозовой тучей гнев. На миг в чужой синеве мелькнула яркая вспышка молнии… «Давай, Бесстрашный, ну, давай же…» И потухла под тяжкий, медитативный выдох и хруст готовых ко всему костяшек. — Да, конечно, как скажешь. Так я могу осмотреть твои раны или сперва сбегать за успокоительным к Дону? В операционную?! Что скажешь, гер-р-рой?! — и прицокнул под конец, уперев руки в боки и нависнув над откинувшимся к стене упертым братцем. Тот волком косил исподлобья, разминая досуха выжатую игрушку, бугря бицепсы в тщетной попытке задавить внутри крупную нервную дрожь. — Пошёл ты. Пошёл ты, — зубы немилосердно стучали, серые, рассеченные старым шрамом губы кривились, узел алой банданы тёрся о кирпичную кладку. Но яркие, злые радужки горели, испепеляя старшего сцеженной со дна души ненавистью. — Знаешь, что?! С Майки давно творится какая-то дичь! Но тебе какое дело, вождь?! У тебя же тренировки! Развитие пидорских, ой, прости, лидерских качеств! Куча всяких важных дел… — Лео едва успел перехватить замах, жёстко зафиксировав непослушную кисть — коленом к стенке. Та дернулась, сопротивляясь, назло мешая толстому крючку иглы подцепить кривой клочочек кожи подмышкой. У лидера на лбу поступил пот. Он то приближал, то отдергивал инструмент прочь, насколько позволяла натянутая нить. И до красных корок терзал губы: «Может, стоит сбегать в лабораторию за снотворным?» Бунтарь, внезапно взрыкнув на собственные рёбра, словно пёс, мечтающий отгрызть мелькающий на периферии хвост, затих. С видимым усилием расслабляя напряжённые мышцы. — Он вскрылся, ясно?! При мне вскрылся! Вскрылся твой младший брат! Ты можешь хоть для вида выражение морды лица сменить или тебе религия не позволяет?! Ах, да! Не позволяет! Что побоку?! Плевать с высокой колокольни?! Будь что будет и похуй?! — Сядь ровно и не дёргайся. — Морду кирпичом… Вы только гляньте на него! — и, театрально возведя очи долу, отвернулся, вытянув бычью шею в сторону кухни. — Сенсей! Ну, вы хоть гляньте, а?! Оборвались звуки гремящих тарелок и едва различимый плеск. Сплинтер вышел в фартуке в розовую с белым клеточку, с нежными рюшками у швов. И спокойно разгладив непривычное облачение, послушно посмотрел на сыновей. — Я вижу, Рафаэль. — Любимый старший братик! Лучший друг для всех вокруг! А как до дела — в панцирь! Пусть злобный ушлёпок Раф разгребает, да?! Лидер, пользуясь случаем, споро затянул и обрезал нитки, промокнув будущий шрам третьим по счёту полотенцем. Изящное лицо закаменело, покрывшись изнутри ледяной, непроницаемой изморозью равнодушия. — Усеки себе где-нибудь, Лео! Если ты не исправишь эту хрень, то с ними я разбираться начну. И знаешь, что? За результат ручаюсь! Сразу, блять, с гарантией помириться! Как сиамские близнецы — друг от друга ни ногой, и в туалет вдвоём! По очереди! И спать в обнимку начнут, зубами, сука, щелкая… "Фельдшер" зафиксировал бинт жёстко, с хрустом, оборвав чужую речь на середине. Но Алый Дьявол только фыркнул, довольно прищурившись на немое предупреждение. — А, задело, значит? Больно, да? А вот эта дрянь вся… Нормально было? Ну, да-да, понимаю, ёж — птица гордая. Пока не пнешь — не полетит. И хекнул, когда внезапно резко сошлись белые кончики бинта, затягивая плотный, двойной узел поверх перевязи. — Головой нигде не ушибся? Сколько пальцев видишь? — с самым обеспокенно-невинным видом сунув ему под нос оттопыренный средний палец. — Двенадцать, бл, — скривившись, хмыкнул бунтарь. — Падал пару раз, но не до сотрясения же! А что? — Полминуты, и ни единого матерного слова. На рекорд идёшь, — заверил капитан, ласково погладив сероватый иероглиф на бандане строптивого подопечного. — Пиздуй нахуй, мамочка. И сжав крепкий узел на затылке, дёрнул его от стены, заставляя показать рифленный узор карапакса. — Ещё слово при сенсее, деточка, и я тебя мыло жрать заставлю, уяснил?! — шёпотом, склонившись к самому уху. Беззвучно распахнулась массивная дверь лаборатории.

***

Захлопнулась за спиной с тихим щелчком, и рука в испачканной латексной перчатке соскользнула с ручки, мазнув по железке кровавой ржавчиной. «А… Не снял», — в ушах назойливо гудело, ещё чуть-чуть и мир вокруг подернется рябью мерцающего экрана — головной мозг Донателло ощутимо перегрелся и посылал владельцу тревожные сигналы: головокружение, озноб (следствие нервного перенапряжения), слабость в коленях и какая-то раздражающая, противоестественная лёгкость, будто он сейчас упадёт. Резина сползала с кистей неохотно, с тонким похрустыванием, как шкура в линьку, и двумя липкими комками шлепнулась в мусорку. И вместе с тем, казалось, вылетел скелет из тела — парень пошатнулся, притершись панцирем к стене, и тяжко выдохнув, провёл по мокрому от пота лицу влажными ладонями, откинув с переносицы очки и вдавив через маску горящие очи в глазницы. «Всё. Всё, Дон. Выдыхай», — прохладный воздух послушно опалил предплечья. Когда ладони оторвались от лица и плетьми повисли у бёдер, он, наконец, заметил, что за эти несколько мгновений в гостиной воцарилась абсолютная тишина. Три неистово ярких взора впились в него, разрывая душу на части. В зелёном горела надежда, синий, совсем рядом, требовательно кипел, обжигая полученным паром: «Ди, Донни, родной, скажи хорошие новости.» Черный, как ночь, и глубокий, как космос, ложился на плечи одеялом, укрывая от всех невзгод и душа своей простой, повисшей кабалой на шее просьбой: «Скажи нам правду, сынок. Какой бы она ни была.» Он прочистил пересохшее горло. У отца дернулись кончики ушек. — Состояние стабильное, угрозы для жизни нет. Он потерял много крови и сейчас без сознания, но, к счастью… В общем, он должен очнуться со дня на день, — скомкано поведал отчего-то зардевшийся врач. И воздух вдруг посвежел, хлынув в застывшее лёгкие тёплой, ободряющей сладостью, в миг вскружив голову облегчением. Лео сверкнул солнечной улыбкой, Йоши тихонько хмыкнул в усы, а Рафи счастливо рассмеялся, подскочив, чтобы хлопнуть спасителя по плечу и сдавить покрепче в удушающих объятиях. — Хорош, Дон! Панцирь подери, ну, ты красава, честно! — но умник ловко увернулся, смущённо поправив очки. Придирчивый «докторский» взгляд ощупал свежие бинты, будто надеялся дотянуться до аккуратных стижков… «Хуже Рафа к своему здоровью в этой семье не относится никто. Вероятность того, что он проходит в бинтах хотя бы две недели составляет ноль целых и две тысячных процента, (и то при условии, что проспорит Лео). Значит, перевязку придётся делать каждый день, уверяя, что «вот-вот, завтра уже всё снимем». И панцирь с ними, с сигаретами, пусть курит», — пронеслось под пурпурной маской, пока темперамент на радостях разминал кулаки. — Ну, отлично, тогда! Как очнется, я первый ему и вломлю, чтоб не повадно было! Из дома средь бела дня! Балбесина! — и хлопнул, азартно потирая ладоши. Лидер уже было вскинулся, сенсей сурово нахмурился… Но просвистевшая мимо затылка затрещина опередила обоих. — Какой «вломлю»?! Я тебе сам за такое вломлю! Уж чья бы корова мычала! — Дон, я не понял, это что ещё за наезд?! Ты у нас из панциря вылез?! Всё, теперь голубой?! — и выразительно кивнул в сторону опешившего мечника. — Не засчитано, Раф! Старо, как мир, и сколько раз повторять — она синяя! — Не ссорьтесь, дети мои! Беда миновала, и, хоть я желаю услышать, какие выводы из этого урока сделал каждый из вас… Сейчас нам следует успокоиться и улыбнуться победе. Вы наверняка голодны, так ведь? Рамен стынет. — Хай! Сенсей! — громыхнуло нестройным хором, и почти синхронно взметнулись яркие хвосты повязок. Пихаясь и огрызаясь друг на дружку, будто игривые щенки, мальчишки кинулись на кухню. Их отец выдохнул, не удержав тихую, тёплую улыбку: «Дети дома.» Снятый через голову фартук аккуратно сложен, но старый мастер не стремился присоединиться к общей трапезе. Ноги сами отнесли его в другую комнату. «Микеланджело, мальчик мой, просыпайся скорее… Я приготовил твой любимый суп.» И нежно погладил россыпь веснушек на всё ещё по-детски припухлой щеке.