Повеситься в пыльном шкафу

Это было страшно. Не потому, что в стороны летели брызги крови, сталь сверкала длинным размытым ситуэтом, а влажный воздух содрогался от резких чавкающих звуков, которые глохли в звоне клинков так быстро, что никто и не успевал почувствовать, хотя бы представить эту боль. Страшными были глаза. Печальные и пустые, ровные как стена ливня пред окном. Раф привык видеть её несколько в ином свете, глядя снизу вверх. В свежую вышину смурного неба. Один, два, десять — их застывшее, почти скучающее выражение не менялось. А враги падали. Мешкали, спотыкались, напуганные даже не виртуозным владением меча, а одним только ровным, непоколебимым взором. Его блеск был серым и гладким, как свистящая за затылком гильотина. И столь же непреклонным. А самое поганое в том, что в глубине души, в мрачном, полном животных инстинктов закоулке разума, Рафаэль понимал их. Ему было страшно. И он зверел от подспудного, безотчётного желания отступить — сделать крошечный шажок назад, склонить голову, чтобы катаны старшего наверняка промелькнули мимо. Глупо, потому что, если захочет, Лео может срезать маску с лица, не оставив на коже царапины. Но он никогда не поднимет свой меч на брата. Не всерьёз, ведь так? Ведь так? Непроницаемая стена молчала, всё так же барабаня асфальт сотней кровавых брызг. Как жернова, лопасти мельницы, надёжные и бездушные, тихие. Какие черти плещутся в этом омуте? Самые настоящие демоны. И когда они, пробиваясь сквозь тусклую радужку, выныривают на поверхность, искря чешуёй у чёрной точки зрачка - обрывается сердце. Потеют ладони, индевеет воздух в груди от таких ярких противоречивых эмоций, что сбивают с ног. На колени. А зло это или благословение? Он гадает, потому что в черепе вспышки молний и пустота. Лидер был зол ровно секунду. Столько времени потребовалось сюрикену, брошенному Доном, чтобы отбить нацеленную в шею темперамента смерть. А дальше костлявая услужливо отошла в сторонку, быть может, прикурить. Головы футов посыпались. Шёл дождь. С размаху приложившись о жесткий пол, он поперхнулся вздохом, вытаращив зрачки во тьму. Густую, почти осязаемую. Ровно над головой скрипел родной гамак, раскачиваясь в тон пульса в венах. Потихоньку успокаиваясь. — Твою налево… — отбитая задница ныла, обещая новый синяк. Здоровяк хмыкнул и тут же поморщился — надежда, что полыхающий огнём шов на боку не начал кровить, была откровенно слабой. По половицам гулял едва ощутимый сквозняк, цепляя проступившие капельки пота. Натренированное дыхание выровнялось, сердце прекратило отбивать дробь, но мысли продолжили жить своей жизнью, жужжа в пустом черепе роем диких пчёл. Интересно, что хуже? Вездесущий лидер уже прописался в его ночных кошмарах… Или что это вовсе не сны? Костяшки чесались размять кулаки о грушу. В другой час он так бы и поступил, но не сегодня. В непроглядной тьме битым бутылочным стеклом, подсвеченным зажигалкой, сверкали два задумчивых прищура. Взгляд сверлил дальний угол комнаты, под самым потолком — будь здесь хоть капелька света, и благоухающая «альпийской свежестью» пустота обрела бы форму, подвешенную на прищепках между полками: останки старой плюшевой игрушки… «Майки.» У Рафа скрипели зубы, и ныла нижняя челюсть. Он словно жуёт, жуёт, жуёт и всё никак не проглотит эту безвкусную, похожую на пенопласт реальность. «Как мы вообще до такого докатились, а?» Звериные, затянутые белесой пеленой глаза. Яростный рев и бешеный оскал, знакомый до последней черточки. Совершенно лишний на фоне милых, детских веснушек. Алый Дьявол давно разучился бояться за себя. Может, и стоило (откуда ему знать?), да выбора особо не предоставили. Или ты встаёшь и прёшь вперёд, стараясь тянуть за собой всё, что уместилось на панцире… Или не встанешь вовсе. Никогда. Было ли ему завидно? Ха! Ещё как… И речь даже не о людях с поверхности, чтоб усвоить все ответы на вопросы «почему?» ему хватило одной отцовской руки. Та была твёрдой и непреклонной, когда ткнула мордой в пустую витрину, напротив голого мужского манекена. «Реальность, Рафаэль.» Он проглотил все возражения, не взяв занюхать. Кивнул и растворился в тенях, как учили — шёлково-послушный мальчик. Теперь вот вспоминает: «Может быть, не стоило?..» Нельзя молчать. Чем гибче прогибаешься под чужое мнение, тем твёрже и больше оно становится. И вот, ты уже на коленях, с яблоком во рту, спеленутый, аки рождественский гусь. И задаёшься вопросом: «Как же так вышло, что он ставит духовку на сто восемьдесят градусов, не посоветовавшись сперва со мной?» Вопрос: «Какого хрена?!» — даже не постучится в промаринованную голову. В семье Хамато право голоса было у каждого, но чужие слова, не всегда долетали до нужных ушей, спотыкаясь о «картину мира по-Сплитеру», уходящую корнями в глубокую древность. До феодальной Японии. Ключевое слово тут не «семья», а «клан». И Хамато Йоши — прежде всего глава своего рода, а уж после всё, на что души осталось. Воин. Учитель. Отец?.. Любимый старший брат от года к году всё «ближе к совершенству» и всё меньше напоминает Лео. Ожившая глыба льда, при каждом случае печатающая проевшие плешь на затылке истины: «Честь семьи… Должен делать… Путь воина… Клан, клан, клан», — оловянный солдатик, ему ведь даже не приходит в голову мысль, что если бы Раф хотел соблюдать эти правила… Он бы их соблюдал! Он родился и вырос в блядских Соединённых Штатах, Родине свобод и демократии! В самой великой и независимой стране мира! В конце концов… «В конце концов, мы даже не люди!» — бунтарь бился, проверяя на прочность эти взведённые в чужой башке стены — кулаки не зарастают до сих пор, но без толку. Всё дышит согласно устоявшейся традиции: глава семьи растит из старшего достойного наследника и опору, пока тот приучается нести ответственность за «серую массу». Дона слушают потому что он последний луч света в канализации, а вот Рафи и Майки не уродились, похвастаться гениальными мозгами не могут, так что вольны хоть лбом о стены биться — ноль внимания. И чем старше все становятся, тем ощутимее и твёрже эти «стены». После каждой миссии, достижения или особо фееричного провала, а иногда и вовсе без повода, мастер уединяется в своей «переговорной» комнате с любимчиком. Они могут сидеть часами и попивать чаёк, обсуждая что-то вполголоса, а после лидер выйдет преображенным и просветленным — Будда, постигший все тайны мироздания, отдыхает. Либо же… Выползет, едва ковыляя, мрачным и загруженным по самую маковку столетним дедом. Все старательно не замечают, что Лео — единственный, кого зовут на подобные посиделки. На Донни в этом смысле обижаться грех. Он парень умный, но глубоко особенный. Хорошо, если не забывает, что в сутках нужно питаться и… Хотя бы просто питаться. Хотя бы один раз, чем-то, кроме кофе — уже волшебно, спасибо огромное, молодец. Зато Майки, может быть, не догоняет, что именно происходит, но результат такого «воспитания» на нём отражается ярче всех. Как «папа» всё больше превращается в «отца», всё реже усмехается в усы в ответ на шутки и всё чаще хмурится с недоуменным видом. И мелкий может думать, что это обидно. Но только от того, что учитель ещё ни разу в ответ на его поведение не оборачивался с осуждением в сторону Лео. Потому что хуже нерадивого сына может быть только «недисциплинированный член клана, Леонардо». Хруст шеи прозвучал блаженной музыкой и разлился вдоль позвоночника приятным покалыванием — в одну сторону, в другую. Размяв кисти, мутант пружинисто, беззвучно подскочил на ноги, потянулся всем телом и выдохнул, повиснув всем весом на натужно застонавшей перекладине гамака. «Жизнь дерьмо. Вокруг дерьмо. И перспективы говняные. А всем похуй, потому что Сплинтер переложит это на Лео, Лео на Донни, а Донни скроется в панцирь и обложится стеной из психологических справочников. В итоге Майки, когда очнется, окажется на диване с попкорном и пультом от телика. А остальные, как обычно, сделают вид, что всё в норме. Оно ведь и будет в норме, порядке, нахуй, вещей. Потому что нет ничего удивительного в том, что Майки решил меня прирезать. В конце концов, у него есть проблемы. Они всегда были. У нас у всех, мать вашу мутацию.» Иногда, в такие чёрные моменты, глубокой ночью, Раф задумывался о том, чтобы плюнуть, собрать манатки и свинтить из этого дурдома. Куда? Куда-нибудь… «Херня, блять. Всё херня собачья.» Он так привык к одиночеству, что сама идея об остальном мире звучала отвратительно. Смешно, правда? Отец, три брата… Локоть лёг на сетку гамака, а тот, предатель, подвёл и Хамато пошатнулся, едва удержав равновесие. Отчего же, собственно, не кровать? Начинаешь дёргаться в кошмаре? Пол. Кто-то пришёл в спальню и пялится, как спишь? Пол. Не можешь проснуться? Пол. Сурово, зато действенно и безотказно. «Тебе страшно, Рафи? Ничего, приходи, вторая половина кровати — твоя, я разбужу если что. Но не сегодня. Дон вскрывал лягушку, он теперь один не уснёт. И снова нет. Майки видел в шкафу белку. Да, знаю, что её там не было, но ему же кажется… Да, панцирь, что ты заладил как маленький, Раф?! У меня три младших брата — я не могу разорваться! Ты, вообще, из них самый старший, так что потрудись как-нибудь сам!.. Я же справляюсь в конце концов!» Раф зевнул, потянулся… И услышал болезненное мычание ровно через стенку. «Ну, да, бл. Справляется он, конечно. Пиздабол.»