Повеситься в пыльном шкафу

— Раф!!! Майки!!! Нет! Глухой стук, от которого с потолка посыпалась белесая пыль побелки, стал последней каплей. Темперамент сдавленно простенал сквозь стиснутые зубы и скинул с головы подушку — затыкать уши все равно было бесполезно. «Может, ещё не поздно поменяться спальнями с Доном? На время, пока Микки в отключке?» На тумбочке издевательски подмигивали красным электронные часы: «04:00» утра. «Просто потрясающе! Превосходно, Раф! У тебя осталось целых… Два часа на сон перед тренировкой!» — дальше цензурные слова на ум не приходили, а брань уже не вмещала глубину его усталости, раздражения и чисто житейской боли. Раны ныли, башка то трещала, то плавилась, как сыр на раскаленной сковороде, глаза зудели, а в барабанных перепонках поселились маленькие жучки, назойливо жужжащие где-то в районе совести: «Твой брат, Рафаэль!» — Лео, блять, пятый раз за ночь. Не можешь заткнуться, хлебни гребаной ромашки, — пялясь в черноту потолка, без всякого выражения прошипел бунтарь. Совет ушёл в никуда. Скрип и сдавленные стоны ещё минуты три терзали чуткий слух мутанта, прежде чем раздался грохот падения восьмидесяти фунтов чистых мускул (с примесью хитина, как сказал бы Донни) и вокруг воцарилась долгожданная тишина. — Васильков там своих, ещё чего… Если ромашка не помогает, — ворчливый бубнеж успокаивал, не давая ни единого шанса здравому смыслу проснуться и заставить воздержаться от поспешных решений, пока не поздно. Лапа размашисто сграбастала со спружинившего от такой внезапности гамака подушку и шерстяной плед, долгие годы заменявший черепашке одеяло. В последний раз погладив жёсткие, натянутые канаты креплений, воин в три размашистых шага дошёл до двери и распахнул её настежь, едва не выбив с петель. «Маленький, беспомощный, младший братик, Рафи. Давай, ты справишься. Что сложного-то? Просто представь, что ты — это Майки», — упорное самовнушение приносило свои плоды. К тому моменту, как пудовый кулачище обрушился на дверной косяк, на лице Рафаэля возникло нежное, пробивающее на слезу выражение потерявшего маму щеночка. Умильную картину портили играющие у челюсти желваки и подрагивающие от едва сдерживаемой злости бицепсы. — Раф? — открывший Леонардо представлял собой не менее живописное зрелище. Под блестящими, черными глазищами залегли заметные даже в такой темени мешки. Кожа щёк, натянутая на острые скулы ещё блестела смазанными каплями, а из самой спальни тянуло спертым воздухом, настолько пропитанным крепким потом, что, казалось, его можно было отжать. — А ты чего не спишь? — в сорванном голосе звенело неподдельное изумление. Бунтарь почти уверился, что над ним издеваются. «Только не придуши. Только не придуши. Только не придуши, сам же потом жалеть будешь. Давай, Раф, соберись», — он до стреляющей боли в боку стиснул прижатую к пластрону ношу и откашлялся, безнадёжно пытаясь сглотнуть клокочущее в глотке рычание. — Я. Не. Могу. Уснуть, — каждое слово прокуренного баса, как выстрел из револьвера должно было впечататься в насупленный, влажно блестящий лоб и вынести мозг на стену — именно то, что сам лидер регулярно проделывал с горячей головой на миссиях. А про себя темперамент повторял, что убьёт ублюдка, если тот хоть что-то мявкнет в ответ. Лео, конечно же, был Лео. — Да… Я... мне тоже снятся сегодня кошмары, знаешь, это абсолютно нормально и стыдиться тут нечего… — за секунду градус общей неловкости побил максимальную отметку значения, и атмосфера накалилась настолько, что бунтарь при всем желании не смог бы сказать, чего в тёмной краске на его полыхающем лице больше — ярости или смущения. Сам Сплинтер-Младший и не думал краснеть, преспокойно счесывая слишком длинный язык о небо. Переминался с ноги на ногу, бубнил что-то неимоверно важное, плавно жестикулировал, чесал в затылке и, видимо, просто проветривал свою комнату, застыв у порога. — Мать твою мутацию, ты что, пришибленный? Два часа до подъёма, Лео, может, уже ляжем, нет?! — и не дожидаясь, пока отпавшая на пол челюсть мечника захлопнется обратно, чтобы изречь ещё что-то столь же нудное и долгоиграющее, пихнул его плечом в сторону. — Какого?! — Твоя половина — левая, ляжешь справа — получишь в глаз, — и скинув свое постельное на захваченную половину койки, сподобился пояснить. — Я иногда дерусь во сне, не принимай на свой счёт. — Ты точно в порядке, Раф? — проникновенно, наверняка сложив на груди руки крест-накрест, поинтересовался старший. Обеспокоенность звенела в его голосе натянутой между «ты сейчас нарвешься» и «может, спеть колыбельку? Где молоко с мёдом?» леской. Наконец, долгую минуту, судорогой сковавшую мышцы под панцирем, спустя, правильный мальчик определился с выбором. Прохладные половицы не скрипели под его осторожным шагом, но каким-то шестым чувством Раф знал, что братец склонился точно над ним и в упор пялится в плотно зажмуренные веки — ещё чуть-чуть и глазницы лопнут. «И на кой я вообще сюда поперся? Встать и уйти.» Матрас за спиной ощутимо прогнулся. Юноша вздрогнул, когда на его плечо внезапно легла прохладная, трепалая кисть. Прикосновение не давило, хватка была едва ощутима, но жглась искрящими углями. — Спасибо. Раф возвел про себя очи долу: «Как же я вас всех ненавижу, слюнтяи. Мать вашу, ну за что?!» — и дёрнул подбородком, слабо надеясь, что Лео ничего не заметит. Ни дрожи, ни битого стекла, сдавленно режущего гланды, ни цепко переплетенных пальцев. Как сам бунтарь не почувствовал липких простыней. Не подметил солёных пятен на соседней наволочке с рваным, изжеванным краем. В конце концов, им всего лишь шестнадцать.