Повеситься в пыльном шкафу

«Пик-пик-пик» — успокаивающая зелёная ломаная на чёрном фоне. Яркая и бесконечная, она кратко срывается вниз и тут же подскакивает вверх, отмеряя чужой надёжно-ровный пульс. В какой-то момент Донни обнаруживает, что может созерцать эту картину вечно, как течение реки или искрящийся в камине костёр — доказательство того, что сердце Майки бьётся. Остановилось. «Ми!!!» — в четверть вздоха Донни срывается с места, сметая на пол листы, вылетевшую из гнезда флешку, компьютерную мышь… Где-то там гремит упавшее кресло. Мысли в больной голове взрывались бенгальскими огнями. Ведь вчера всё было в порядке! Ведь час назад — все показатели в норме. Отец говорил, что Микки уже не бледный! Совсем не холодный, согрелся… Ведь… Звук оборвался внезапно. Болезненно, будто взрезанное сухожилие — он даже не успел осознать причину… А ноги уже подломились. Дон растирал гель по дефибриллятору, когда сквозь ноющее чувство в затекшей шее до него дошло. «Пик-пик-пик…» — пульсометр не сбивался с ритма. Ни разу за ночь, ни разу за всё это время. Минуту гений вис, всем существом вцепившись в этот факт, задыхаясь как после затяжной погони. Он одернул стянутую с лица на шею пурпурную ленту, будто та могла затянуться петлёй в любой миг. Горбатый из-за панциря врачебный халат пропитался проступившим потом. Длинные пальцы — все в мелких, салатово-ярких шрамах от реагентов — до побелевших ногтей стиснули жёлтые ручки аппарата. А потом кто-то отвинтил клапан, сдерживающий всё напряжение внутри. Парень пошатнулся, едва устояв, и хмыкнул. Облегчение и ирония смешались в этом простом, будничном жесте, в том, как привычно ссутулились расслабленные плечи, прекратив натягивать до треска застиранную ткань. Донни ненавидел эту койку, этот запах, это чувство, когда одна секунда длится вечность, но даже так её недостаточно, чтобы успеть. Мозг работает на пределе возможностей, отметая в сторону лишнее. Всё что угодно, кроме сухих, лаконичных строк из медицинских справочников. Алгоритма действий. И точно рассчитанной формулы из адреналина и мутагена — что угодно, чтобы заставить его сердце биться. Из месяца в месяц. Ничего нового, ничего необычного — черепашка на койке, в бинтах, проводах и с трубкой во рту. Разница только лишь в цвете маски. — Чтоб тебя, Микеланджело, — последний, тихий выдох носом. И оборудование неспешно вернулось на дно кричаще-красного ящика. С тихим, звякнувшим стуком тот отъехал до стенки. Опрокинутый стул руки сдернули со стерильно-чистого кафеля, смахнули несуществующую пыль с сетчатой спинки, задвинули на место. Мышка, флешка, несколько исписанных мелким, корявым почерком листов… Последним стал чефон, внезапно звякнувший дошедшим сообщением. Десятым из не просмотренных от Эйприл О’Нил. Пиликанье и вибрация — верно, их уставший, сломленный бессонницей и настигшей днём дремой мозг ассоциировал с… Подсознательным страхом. Злость и раздражение, взметнувшиеся было в душе, потухли, как намокшие под дождём спички, чавкнув напоследок мутным, серным осадком: «Она же не знает… Нельзя злиться на то, что у всех остальных жизнь продолжается.» Разблокировав экран, Донателло улыбнулся. Впервые за последние сорок восемь часов так ярко и нежно, почти мечтательно — январское солнце в его светло-карих глазах потеплело, разбитое подтаявшей карамельной патокой в крапинках у зрачка. «О, как же она прекрасна…» Эйприл застенчиво улыбалась, подкручивая тугой, медно-красный в отсветах состаренных ламп локон. Её взгляд на фотографии густел загадочным тёмным отливом — прозрачный сапфир на дне ночного озера. Донни сам не заметил, как палец потянулся пригладить её растрепанную косу… Толстая зелёная сарделина в жестких мозолях тут же, с ужасом отдернулась прочь, едва тронув нежный девичий образ. Сердце ухнуло в отчаяние: «Она никогда…» Но тут же бросилось вскачь: «Нет! Эйприл из другого теста. Она знает, кто мы, и не испытывает отвращения к нашей внешности!» — соответствующая таблица с вычислениями различных непроизвольных мимических реакций «субъекта X» пылилась где-то на нижней полке книжного шкафа… И всё же какая-то из гибких извилин гениального разума продолжала тихонько зудеть: «Красавица и Чудовище, Дон? Серьёзно? Мы, что, в сказке живём?» Томно, как зажигалкой топить карамель в чайной ложке: пахнет бензином, на металле разводы, но на кончике языка обжигающе сладкий, крошевом, сахар. «Донни, привет!)» — смайлик машет ручкой. «Я застряла в примерочной, не могу выбрать платье к выпускному… Ну, знаешь, Кейси в этом деле не советчик (ему всё пойдёт, лишь бы застёжка была не мудрёная), а Ирма теперь… Она… Да, в общем.» «Что лучше? Красное или зелёное?» «Донни? Ты здесь?» «Извини, мне, наверное, не стоило спрашивать… Просто консультанты тут, знаешь, они же всегда советуют, что подороже. Да, и твоему мнению я больше доверяю.» «Ди?» И он подслеповато щурится, впитывая смазанное селфи до последнего пикселя, разрываемый между сочным алым, подчёркивающим анатомически совершенную грудь, и мыслью, что на выпускной её поведёт прыщавый Кейси Джонс. «Зелёное очень женственно и идёт к твоим глазам, а ещё прекрасно сочетается с ярким цветом волос и светлой кожей. Оно идеально для твоего цветотипа, Эйп.» Экран размывается, потому что Донни немного больно. Словно что-то давит на горло, пока внутри взрываются кадры: «Пламенная прядь, пухово-невесомая, как мысль о поцелуях, скользит по тёмной чешуе на его плече.» «Мне тоже нравится зелёный, Ди. Напоминает о тебе… Знаешь, жаль, что я не могу позвать вас с парнями на мой выпускной», — как удар Брэдфорда под дых. Судорожный вздох, и прижатая к венке на шее Микеланджело рука соскальзывает, прерывая ежечасный осмотр. Зачем вообще его проводить, если и так понятно, что ухудшение не предвидится? Пустое действие для успокоения нервов, для галочки. «Эйп, знаешь, я мог бы… Попытаться что-то придумать, если ты, действительно, хочешь, чтобы мы пришли», — ему пришлось скинуть давящий на плечи халат (на койку, куда-то в ноги пациента), чтобы вдохнуть полной грудью и робко улыбнуться. Включить в программу выпускного «тёмную комнату» или карнавальную часть? Всего-то что и потребуется — разыграть сцену перед классным руководителем, взломав общий родительский чат… И тогда он сможет пригласить её! Последний звонок, бал, вальс, их первый поцелуй… «Звучит неплохо, Ди, но это всё-таки не повод рисковать вашей тайной, да и… Там будут мои одноклассники… А ещё, если честно, у нас с Кейси особые планы на вечер. Я уже обещала, так что давайте с вами отпразднуем в другой день). По-семейному, идёт?» Кресло жалобно взвыло под обрушившейся на него массой разочарования. Унылое «ага, конечно, я просто предложил» улетело в отправленные, и «фиолетовый» поспешно пробудил крэнг-бук, отложив обновление программ ещё на два часа. «Давление в норме, пульс в норме, температура в пределах нормы, потоотделение в норме, мозговая активность не нарушена. Лечение протекает согласно приложенным инструкциям, состояние пациента стабильно, наблюдаются существенные улучшения. Кровопотеря в соотношении 32% от общего объёма крови может считаться опасной, но не смертельной для жизни травмой. Зона поражения критическая, маркер…» — мутант откинулся на панцирь и задумчиво почесал подбородок, припоминая нюансы. «Ди, как у вас дела? Почему Майки не отвечает на сообщения?» — Ты что, ничего ей не рассказал? — Ну, ты же у нас лидер, — на автомате огрызнулся Дон и накрыл ч-фон ладонью, ревностно скрывая переписку. Леонардо только тяжко вздохнул… С той самой мученической интонацией, которая взывала и к спящей совести собеседника, и к давным-давно распятой на кресте мировой справедливости, но мистическим образом ей откликалась одна лишь чудовищная мигрень. На стол аккуратно опустилась чашка горячего, ароматного кофе (намекая, что быстро и безболезненно гений сегодня не отделается) и шаркнул ножками стол — Лео решил примостить свой командирский хвост на доновы расчёты. «Нет, ну, правильно! Куда ж ещё?!» - умник скривился и потёр переносицу, морально готовясь к худшему — старший никогда не заходил сюда просто так. «Ну, пожалуйста, Лео, пожалуйста. Скажи, что на кухне сломался тостер», — держи карман шире, Донни. — Как твоё самочувствие? Майки ещё не пришёл в себя? Младший улыбается, ощущая, как сводит зубы, но послушно подыгрывает прелюдии: эту любовь к предварительным ласкам и хождению вокруг да около братец перенял у сенсея и освоил в совершенстве. — Я в порядке, спасибо. А Микки… — они почти одновременно обернулись в сторону весельчака, мирно посапывающего под шебуршание приборов и сладко пускающего слюнки на подушку, — он просто спит. К вечеру уже будет как новенький. Потерял много крови, но у нас достаточно запасов. Я подержу его на диете пару дней. Уже заказал ещё гемоглобина, он почему-то вечно куда-то девается… Всё будет хорошо, не волнуйся, — гений позволил себе отвернуться обратно к монитору и закончить ежемесячный отчёт по состоянию «Микеланджело». Очевидно, зря. Он не заметил, как в безмятежной атмосфере вдруг сгустились тучи. — Я не волнуюсь, — этот тон можно было дробить и добавлять в горячий кофе вместо льда. — Я хочу, чтобы ты с этим разобрался, Донателло. Что бы у вас там ни случилось, ты старший. Ты обязан взять на себя ответственность и исправить ситуацию. Перемена была столь разительна, что младший невольно поежился, вжавшись в спинку компьютерного кресла. В такие моменты, смотреть в тихие синие омуты, слушать размеренно-ровную речь, полную вкрадчивых, внушающих трепет интонаций, от которых по шее бежали мурашки, становилось попросту невозможно. Меньше, чем полминуты спустя, мальчишка гадал, покрылись ли пробирки в шкафу инеем? И как скоро в жилах застынет собственная кровь? Что угодно, лишь бы не слушать. Что угодно за то, чтобы не слышать. Донни, правда, ненавидел такого Лео. А главное — ничем не заслужил. Рука на плече не сжимала и не давила — лежала там же и так же. Но внезапно стала тяжелее на несколько футов, и кожа, там где они касались друг друга, горела и пенилась, будто в том месте лопались волдыри. — Что?! — его пробил пот. По своей натуре черепаший Эйнштейн не был лидером или ведомым — скорее индивидуалистом, бесконечно далёким от умильной, щенячьей возни за звание «Главного Альфа-самца» под носом у мастера Сплинтера. Конфликты, борьба «стенкой на стенку» внутри семьи из пяти почти-человек, выживающих в канализации, представлялась ему уютной домашней комедией. «Реалити шоу от Лео и Рафа, спешите видеть!» Весело, до тех пор пока не касалось лично его. И не вспоминалось внезапно, что дети-то не играют. И тогда волшебный розовый витражик из пузырей: «доверие», «любовь», «поддержка», — весь его крошечный внутренний мир… Разлетелся вдребезги! Осколки больно резали душу. Дон потупил взгляд в пол и, стиснув зубы, подавил нервную дрожь. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Лео, — скулы обожгло румянцем, веки мокли, полные стыдливых слёз его воспоминаний. Как он… Да ещё и в этом самом кресле… А потом на крыше, пока Лео (снова Лео!) мог умереть… Почему всегда именно он? За что вообще?! Тяжесть с плеча испарилась. Но легче ничуть не стало. Потому что лидер склонился ниже, упершись руками в свои колени. И, чтобы не встретиться, не дай мутация, с его тяжёлым, немым вопросом лицом к лицу, Дону пришлось плотно зажмуриться, инстинктивно втянув голову в плечи. Жаль, что они не могли спрятаться в панцирь, как их более примитивные родичи. — Так просвети меня, — едва различимый шёпот. Язык отсох. Умник попытался что-то выдавить из горла, но в гениальной черепушке — вакуум. И рот закрылся, глупо шлепнув нижней губой. Раскаленная сковорода с кипящим маслом ощущалась всем существом, секунды тянулись вечность… Кренги, Шреддер, вторжение русских — что угодно сейчас пришлось бы кстати! Но в стерильной лаборатории раздавался лишь тихий гул аппаратуры и размеренный писк приборов. «Ну да, Майки. Сладких тебе, гаденыш, снов!» — ещё одна соломинка на панцирь, и Донателло разревется со стыда. За всю свою жизнь он не испытывал ничего подобного. И нет, он не скажет. Скорее язык себе откусит, чем признается, что же у них такого случилось. — Знаешь, что я видел на днях, Донни? Сердце остановилось. «Он знает. Он всё знает. Он знает всё!» — ни вдохнуть, ни выдохнуть, лёгкие отказали, приступ. Асфиксия? Нет, головокружение и обостренная клаустрофобия — просто блеск! Плавно, как под водой, на дне, в самом диком кошмаре покачал головой. Сейчас Лео скажет. Вслух. И он загнется в судорогах в ту же секунду. — Я видел, как Майки плачет у дверей твоей лаборатории в полной темноте посреди ночи. Ему приснился кошмар, и он пошёл к тебе. Я думал, что ты в кои-то веки ночевал у себя в спальне. Но ты не спал. Ты был в лаборатории, и ты запер дверь. Почему ты не открыл Микеланджело? Почему ты ему не помог?! Облегчение оглушило. Но только на миг: «Он ничего не знает!» А затем подступила вина, и он, незаметно для себя самого, сжался, ещё глубже утопая в кресле, — край панциря упёрся точно в темечко. — Ты знал, что его стошнило на пол у кровати от страха, Донни? Ты должен лучше всех нас понимать, что у Микеланджело есть проблемы. Ты понимаешь? Тишина. Колкая, как тиканье таймера бомбы. И Донни был бы и рад её обезвредить, да, хоть бы и крикнуть — заорать, чтоб в ушах зазвенело, но просто не мог. Ему казалось, что если он пошевелится, даже просто дернет мизинчиком правой ноги — последняя ниточка лопнет, и на шею обрушится крах возмездия. — Я жду ответ, Донателло. Лучше бы бил. В сопли, как Раф. Или растягивал тягучую, поучительную лекцию на манер мастера Сплинтера! Да что угодно! «Чем, бл, там таким важным занят Шреддер, когда его так не хватает?!» — Д-д-да, — согласился младший. По правде сказать, он уже не помнил, с чем именно. — Хорошо. Потому что ты старший брат. Ты обязан взять на себя ответственность и разобраться в этой ситуации. Мечник разжал его пальцы, ногтями впившиеся в подлокотники, всунул в левую ладошку принесенное овсяное печенье, а правую уложил на стол, заставив взять удобную, широкую кружку с едва-тепленькой серо-молочной бурдой. Очки стянули с переносицы. На спину набросили плед. Большая кукла на шарнирах, хочешь — двигай, одевай, раздевай, как нравится. Под конец лидер чмокнул легонько в макушку, пригладив прохладной кистью затылок. И хлопнул дверью, оставив их наедине. Хлюпающий носом мерзавец Дон и сладко сопящий херувимчик Микки. У печенья был горько-сопливый вкус.

***

Это покажется удивительным, но Микеланджело не любил плакать. Смеяться, кричать, носиться и прыгать до потолка, поставив на уши весь дом (что бы это не означало) — сколько угодно. Ему нравилось «разводить кипиш», как, растирая переносицу, выражался Донни, и нудное леовское: «Микки, хватит! Не устраивай скандал на пустом месте! Мастер спит! Ну, пожалуйста, успокойся! Тише…» — последнее особенно круто, потому что за самые впечатляющие «концерты» Сплинтер-младший выдавал конфеты. Вот Раф, Раф — другое дело. Он автоматом выигрывал джекпот в номинации «подонок года» — за каждое «на бис» лепил оплеухи, шпынял, заграбастав за шиворот и сунув вонючий кулак под нос, рычал, до мурашек, в ухо: «сопли тебе подтереть или как?!» — да так внушительно у него выходило, что веснушчатый «артист» не только затыкался, онемев от ужаса, но ещё и глох, и пару особо живописных раз (от жаркой встречи лба со стенкой) слеп. Рафи. Микеланджело любил братьев. Всех, да, и разве был у него когда-нибудь выбор? Они и отец — целый мир. Но зеленоглазого сорвиголову порой не выносил с честно заслуженной яростью. А самое обидное и страшное заключалось в том, как часто стало казаться, будто ненависть эта взаимна. «Неужели Рафи-бой меня ненавидит? Но за что? За что?! Что я ему сделал?!» — и только сегодня наивный малыш, наконец, понял. «Ничего. Ничего я ему не сделал. Просто Раф — это…» — Само Зло, — обречённо прошептал черепашонок и нервно всхлипнул, уткнувшись плоским клювом в колени. Его пестрые от расковырянных заусенцев пальчики крепко прижали к пластрону останки горячо любимого друга. Солнце зашло за горизонт. Залитая заревом комната погрузилась в алеющий сумрак. В нём солнечный мальчик больше не был один. «Кап. Кап. Кап», — шаркающий, прихрамывающий шаг отчего-то звучал глуше этого едва различимого стука медных капель о скрипящие половицы. Голубые глаза тонули в слезах, широко распахнутые, с узким, как точка зрачком, отчаянно впившимся в оранжевый умирающий диск. Заусенцы впились в наколенники. И остро заныли. — Домой ща! — силуэт оторвался от дверного проёма и втолкнулся внутрь в два широких, с заносом, шага — Ща прям! Я сказал! — и из его покрытой бурой коркой пасти вылетел смачный полевок, яркой и тёмной кляксой разукрасивший пыль на полу. «На синяк на бедре похоже…» — мысли в голове стали жирными, вялыми, как худеющие в парке велосипедистки летним знойным днём. А половица поблескивала: серым, с прожилками красного. — Мелочь, ты чё, тупой?! И как-то совсем не весело, отчего-то слишком внезапно его тень заслонила собой последнее… Крохотное тепло. Микеланджело отчетливо ясно расслышал, как затанцевали от холода зубы и противно-липко-протяжно шмыгнула распухшая, свисающей до пластрона бледной соплёй ноздря. — Твою ж… Вы все сегодня сговорились?! Да я тебя сейчас тонким слоем размажу! Лучше не доводи меня, Микеланджело!!! Живо встал и полетел к люку, а то я тебе ускор… — вибрация прошла весь панцирь до позвоночника, горячий воздух ударил в затылок, но больше в мире ничего не осталось. Майки был в безопасности, в домике, в пустоте. Чёрной и безобидной, тёплой, как Мастер Сплинтер. Всё хорошо, всё кончилось, всё позади. Да, Риччи? — Да, мой маленький лучший друг.