Вороны

Сознание возвращается медленно. Кажется, будто оно тонет в бочонке тягучего мёда, старательно стремясь из него выкарабкаться, но не смотря на все усилия утопая в нем больше и больше. Но для чего? За чем ему открывать глаза? Ему ведь всё равно не жить, так какой смысл приходить в себя? Он всё же не мазохист и терпеть боль, присущую всему живому, не имеет не малейшего желания. Где-то на задворках усталого сознания медленно всплывает ответ, перерастающий в цель. Ему срочно надо проснуться, иначе все его старания бессмысленны, ведь Яозу не остановится, пока не убьет всех, кто хоть как-то связан с кланам Цзыюань. Собрав все силы в кулак, он делает вдох, пуская воздух в то, что уже весьма с натяжкой можно назвать легкими, ибо слово «клумба» здесь подойдет больше. Приступ огненной боли растекается по всему телу. Правый глаз медленно открывается, разлепляя ресницы, слепленные комками засохшей крови, открыть левый не получается. Минута, и в темноте пыточной, появляются темные силуэты, а через мгновение глава Цзян и вовсе уже может ориентироваться в пространстве. Холодный пол, жжет раны на онемелых руках. Он даже не удосужился прицепить его обратно к наручникам после пытки. Не уж-то он и правда так хреново выглядит? Смерть сидит рядом. Она косит на него свои глазки-бусинки, жадно поглядывая на его тело, но подойти не решается. Глава Цзян смеётся, с губ слетают слова заклятия, а маленький человечек отправляется в полет. Возможно это последнее, что ему удастся произнести в этой жизни, но он не жалеет. Он больше ни о чем не жалеет. Золотое ядро затухает, вместе с ним затухает и жизнь в его теле.

***

— Приветствую вас в пристани Лотоса, Цзэу-цюнь, — фальшивая улыбка расцветает на губах Цзян Чэна. — Рад вас видеть, Саньду Шэншоу, — отзывается Лань Хуань и склоняется в почтительном жесте, натягивает улыбку в ответ. Они оба знают, что эта фамильярность ничего не значит. Но всё же каждому из них по своему интересно: есть ли толика правда хотя бы в одном из этих холодных слов? Лань Хуаню интересен Цзян Чэн. Интересен как человек с похожей историей. Они оба получили ответственность, к которой ни один из них не был готов, оба потеряли всё что им было дорого, оба лишились дома и оба потом восстанавливали былое величие своих династий. Вот только разными путями. Сичэнь-гэ часто наблюдал за ним, смотрел на его поступки, оценивал их, думая: а как бы поступил он на его месте? И в итоге пришел к выводу, что он восхищается им — Цзян Чэном. Да, именно восхищается. Потому что он всегда был один. Потому что он никогда и ни у кого не просил помощи. Всё, чего добился этот человек, было его собственной заслугой. Глава Лань смотрит на уголки губ, в которых прячется лёгкая почти живая улыбка, спрятанная за смертельно усталостью, и тоже улыбается теплой живой улыбкой. Ему здесь рады. Пристань Лотоса пахнет гарью, такой приятной и одновременно пакостной. Едкий дым проникает в лёгкие, щиплет глаза и криками звенит в ушах. Лань Хуань оборачивается по сторонам, смотря на белые стены, как бы ища в них ответа на этот призрачный крик, но лишь снова упирается взглядом в, до ужаса ровную, спину с выпрямленными плечами. Неужели он не слышит.? — Цзю-цзю! — раздается детский тоненький голосок, а через мгновение в комнату вбегает маленькое нечто в золотых одеждах, — Я хочу побыть с тобой! На лице ребёнка солнечным светом мелькает улыбка. Он тянет маленькие ручки к Саньду Шэншоу. Тот на мгновение теряется, а прямая спина на мгновение кривится, опуская плечи, но это всего-то мгновение. А-Чэн берёт на руки ребёнка, даря ему ту самую улыбку, прячущуюся в уголке губ. — А-Лин, разве я не говорил тебе, сидеть с няней? — тон его приобретает нотки жестокости, впрочем тут же переходя во что-то нежное, до боли в груди ласковое, непохожее ни на одну из интонаций сурового Саньду Шэншоу, — Господин Лань, — боже, как нежно было произнесено его имя, — надеюсь вы не против того, чтобы господин Цзинь остался с нами. Уверяю, он не станет нам мешать. — Конечно нет, — отвечает Сичэнь-гэ, готовый на всё, чтобы сохранить эту призрачную, ускользающую улыбку на устах А-Чэна. Он смотрит на них и ему хочется плакать, потому что лицом маленький Цинь Лин очень похож на своих родителей. Потому что в его волосы вплетена лента*. Красная лента. В воздухе витает неуловимый запах эвкалипта, дарящий необъяснимое спокойствие. Эвкалипт — значит память.

***

Глава ордена Лань неожиданно проснулся посреди ночи от какого-то странного кошмара. Ему снилось, будто он лежит где-то на холодном полу темницы, а с его губ стекают струйки ало-красной крови… Бред.

***

Возможно ли, что-то, что он сейчас чувствовал, было любовью? Цзян Чэн и сам толком не знал. Скорей всего нет. А даже если и да, то ему всё-равно. Точно. Плевать. У него и так достаточно проблем и делать достопочтенного Цзэу-цзюня одной из них он не хотел. Просто потому что зачем? Кому нужна вся эта сентиментальность и чувственность? В конце концов, что изменится, если он однажды просто подойдет и скажет ему: «Я люблю тебя»? Да, старший нефрит Лань примет его за сумасшедшего! И будет прав, ибо это уже не в какие ворота не лезет. Тем более это определенно не любовь. Он просто слишком долго был один. Это пройдёт. Должно пройти. Ведь с чего ему вообще любить его? Цзэу-цзюнь был, чёрт подери, единственным человеком, что не смотрел на него со страхом, а старался понять. Старший нефрит клана Лань реально заслуживал своё прозвище. К тому же, после его появления, жизнь А-Чэна вновь приобрела краски. Чёрт. Дерьмо! Их отношения… Хотя какие к дьяволу отношения?! В общем, те чувства, которые он сейчас ощущает к господину Ланю, их просто не должно быть, хотя бы потому что кто он, а кто Сичэнь-гэ! Что он предложит ему? Свою израненную душу, неспособную на чтобы то ни было? Бред. Определенно бред. — Почему я это чувствую, боги? Почему именно к нему? С Лань Хуанем всегда было проще. Вернее не так, Лань Хуань сам относился к нему проще. Ведь в один прекрасный момент Цзэу-цзюнь сам взял и неожиданно перешел от официально-безразличной беседы в душевно-дружескую. А-Чэн даже не заметил, как в письмах, преходящих от Сичиэнь-гэ, начали появляться такие вопросы как: «Что нового у тебя произошло?», «Как ты себя чувствуешь?», «Не хочешь ли, присоединится к ночной охоте?». Он, к своему же удивлению, всегда отвечал, пусть иногда, в некоторых моментах, и приукрашая ситуацию, умалчивая об ухудшающимся здоровье. Именно из-за этого приходилось отказываться от ночных охот, но он всё-равно вкладывал в ответ что-то теплое и искреннее. Ему просто было комфортно в беседе с ним. Боги, как же он вляпался!

***

Зонгиинг всегда встречала рассвет на пристани. Честно говоря, она сама не знала, чем была вызвана подобная привычка. Просто её сюда словно что-то тянуло: незримое и непонятное даже ей самой. Оно окутывало её разум тонкими золотыми нитями, заставляя слепо следовать за собой на поводу, приятно баюкая сознание. Нет, определенно в этом что-то было. Например, когда она закрывала глаза, вечно палящее и горящее солнце не старалось прожечь в ней дыру, а лишь приятно ласкало веки, стирая следы солёных слез. Не подумайте ничего дурного, Зонгиинг правда была сильной, но и у неё был предел прочности, поэтому соленые дорожки слёз иногда всё же гостили на её чудном лице. Ещё, утром определенно чудесно слушать, как в предрассветной тишине пением заливаются соловьи. А поют они громко-громко, а главное лишь для тебя одной. Своими песнями они навевают воспоминания о… А о чем? Не важно. Прибой ласкает ступни, стертые от сапог, сшитых явно не для нежной женской кожи, а по телу бежит дрожь от его холодных, но всё же приятных прикосновений. В этом определенно что-то есть. К сожалению, в полной мере насладится одухотворенностью и одиночеством ей не удается. На пристань приземляется глава ордена Цзян Юньмэн. Зонгиинг сразу встает на ноги, одевая обувь, а потом кланяется прилетевшему. Он окидывает её быстрым взглядом, кивает в ответ, а потом подает жест рукой, что значит «следуй за мной немедленно! И тихо…». Девушка подчиняется, ей не нужны лишние уговоры и сюсюканья. Войдя в комнату, мужчина указывает на бадью. Она понимает, случилось что-то серьезное, поэтому старается выполнить поручение как можно быстрее. Огромная кровящая рана в плече её не чуть не пугает, просто её немного настораживает чёрный цвет крови. Интерес девушки не укрывается и от главы Цзян. — Яозу вернулся, — коротко отвечает он. Всего на долю секунды, руки, обвивающие вокруг его плеча бинт, опускаются. Сознание девушки будто прошибает током. Яозу. Одно короткое имя, причиняющее её господину очень много боли. Яозу — человек, которого она ненавидит. Яозу — человек, который год назад… — Разве он не сгинул год назад? — Нет к сожалению нет. Он недавно совершил покушение на господина Цзиня. При упоминание воспитанника рука автоматически тянется на ручку клинка. Кем себя возомнил этот фанатик?! Попадись он ей, она ему все кости переломает… Хотя кого она обманывает? При всем своем желание, при всей своей ненависти, даже со всеми её познаниями в магии и оружии Зонгиинг бессильна. Ей не победить Яозу. Кулон в виде змеи неприятно обжёг кожу, заставляя улыбку шрамом отразится на её лице… Возможно она умрёт, но не один волосок не упадёт с головы А-Линя. — У вас есть какой-то план? — спрашивает Зонгиинг, легонько и ненавязчиво массируя виски господина. — Есть, — отвечает он, а тон резко приобретает игривые нотки, — А у тебя есть планы на сегодня? — Дайте подумать, — она отходит чтобы принести полотенце, — Не учитывая ежедневную тренировку, заботу о вас, парочку ненужных документаций и поход в библиотеку, то в общем-то нет. — Тогда у меня есть к тебе одно заманчивое предложение. Впрочем, сначала выпьем чай. — Естественно.

***

— Ты правда считаешь, что из тебя выйдет кто-то кроме шлюхи? — прокуренный голос матери неприятно режет слух, женщина встает с дивана и быстрыми шагами преодолевает расстояние от него к дочери, которая всё сильнее вжимается в стену, — Наивная девчонка! — девичьи волосы сжимаются в кулаке, заставляя её смотреть в глаза матери, — Хотя ты права, из тебя даже шлюха не выйдет, фи, уродина! Чучело! — с каждым словом она сильнее впечатывает аккуратную головку в стену, — Ничтожество! Неблагодарная дрянь! Всё никак понять не можешь, в жизни не бывает чудес. Единственная ценность, что у тебя есть, твоё тело и уж будь так добра, не продешеви! Женщина хочет продолжить, но девчонка вырывается из её цепких лап, стараясь прикрыться остатками порванной одежды. Она убегает к противоположной стене и хриплым, заплаканным голосов говорит, запинаясь между строк: — Я никогда не стану шлюхой и уж тем более не буду как ты! А твой кулон, — кулон в виде змеи блеснул в её руке, — Пусть он станет моей клятвой. Я стану хорошим человеком, меня будут любить и я умру достойно! Что до моей жизни сейчас, то я не останусь больше в этом дрянном месте. Уйду! Уйду сегодня же! И пусть расходы за мою жизнь вас больше не тревожат!

***

Это было безумие в чистом виде! Идти искать Яозу в одиночку, оправдав сложившую ситуацию тем, что «это их личное дело» как минимум глупо! Безрассудно! Эгоистично! Она должна была настоять на подкреплении. Он бы не отказал ей. Ну почему она такая никчёмная дура, а он такой упрямый баран? Мама была права… С другой стороны, господин не стал бы действовать так опрометчиво. У него наверняка есть какой-то план. Ведь есть же? Боги, почему всё так сложно! Витая в своих тяжелых мыслях девушка не заметила как врезалась в спину своего господина. — Извините, — Зонгиинг в растерянности отошла на несколько шагов назад, но нога провалилась в яму и девушка чуть не упала, но мужчина успел подхватить её. — Тебе надо быть осторожнее. Не забывай. — Да, хорошо. Я учту это. — Цзян Зонгиинг? — он аккуратно поправил выбившуюся прядь, — Ты же понимаешь, что дальше я должен идти один? — Я? Да… Ой, то есть. Как?! — глаза девушки расширились в ужасе, а сознание начало вопить в панике, — Вы не можете пойти туда один, это опасно. Я, как главный ученик ордена, должна пойти с вами. — Вот именно, что ты главный ученик ордена. Я постараюсь уладить проблемы с Яозу, но если до следующего захода солнца мне не удастся вернуться кто-то должен будет подать тревогу. И этим кем-то должна быть ты. Твой статус не даст тебя в обиду и к твоему мнению точно прислушаются. — Но я же должна вас защищать! — Не меня, Цинь Лина. И это не обсуждается. Я приказываю тебе вернуться в Юньмэнь. Приказываю тебе не разглашать никому о нашем разговоре, пока следующее солнце не зайдет за реку. И наконец, я повелеваю тебе в случае моей смерти перейти в подчинение А-Лина, ибо я не хочу, чтобы этот мальчишка в один день потерял всех близких ему людей! Пойми ты, я не жилец. Будет даже лучше если я умру в бою, а не от этих гребаных цветков. Каждое слово ножом било по сердцу. Столько лет дружбы. Столько приключений, невзгод, побед, взлетов и поражений, а её господин до сих пор кое-что не понял. Кое-что очень важное. — Я вернусь в Юньмэнь. Я буду служить молодому господину А-Лину. И да, я смолчу о нашем с вами разговоре. Но не потому что я этого хочу, а потому что вы мне приказали так сделать. Вот только с начала я хочу, чтобы вы узнали… С вашей стороны очень глупо идти туда одному. Глупо лишать А-Лина возможности помочь и поддержать вас. И, в конце концов, безрассудно считать, что вы не достойны люби. Вы хороший человек. Для меня честь знать вас. Если вы умрёте, то знайте я вас любила, так же как твой народ, так же как господин Вэй, господин Цинь и господин Лань, а он тоже вас любит я уверенна. — Я знаю. Я верю. Господин А-Чэн обнимает её, позволяя влаге пропитать ханьфу.

***

Она тихо-тихо напевала колыбельную, укачивая люльку с младенцем. Слова и мелодия её колыбели были настолько просты, что легко сливались с утренним стрекотанием кузнечика, звуча в прибое реки и проносясь в шуме ветра над спящим Юньмэнем. Младенец ни капельки не хотел убаюкиваться. Напротив, он лишь с сонными глазами смотрел на девушку, теребя маленькое одеяльце и казалось, что сам пытался вникнуть в слова этой песни. Девушка же не разделяла его рвение к бодрствованию и её, наверное уже в шестой раз за вечер, утягивало в царство Морфея, даже несмотря на то, как она упорно держалась, стараясь разлепить веки. Но вскоре и её терпению пришел конец. Девушка встала и взяла младенца на руки. Решив, что если она пройдется, то сон наверняка спадет. Ребёнок послушно лег на её руки, будто ждал этого, и девушка отправилась вдоль по серому коридору. Спустя пять минут блуждания ребенок, пригретый живым теплом, всё же удосужился прикрыть веки. Только у девушки возникла новая проблема. Она заблудилась. В пристани Лотоса девушка поселилась недавно и еще не все коридоры были ей знакомы. К счастью в одной из комнат горел свет. Она не задумываясь пошла на свет. — Простите за столь поздний визит, — начала нерешительно девушка, входя в дверь, — я просто, — договорить она не смогла, потому что слова от удивления застряли у неё в горле. В этой маленькой комнате находился никто иной, как сам Саньду Шэншоу, хотя назвать так, человека сидящего перед ней, язык просто не поворачивался, потому что перед ней был, как бы странно и тавтологично это не звучало человек. Ночное ханьфу едва облегало тело, распущенные волосы струились по плечам, а затуманенный взор сонных глаз был направлен на какие-то бумаги. — Ой, простите, — девушка попятилась назад, но, кажется, её реплика наоборот лишь ещё больше привлекла хозяина комнаты. — Да ничего, — как-то слишком спокойно и тихо ответил ей тот, кого считают самым жестоким правителем, — Кто ты и зачем пришла? — уточнил он, не отрываясь от бумаг. — Я няня А-Лина, — нервно сказала девушка, запинаясь. — А-Лина, — господин оживился и даже встал из-за стола, подходя к ней. В тот момент, когда Саньду Шэншоу уже подошел настолько близко, что его дыхание стало ощущаться на её коже, у девушки возникло какое-то смутное желание исчезнуть. Он наверняка сделает ей больно, найдет к чему придраться, или…. Додумать она не успела. Мужчина просто взял с её рук ребёнка и посмотрел на него, как на величайшее сокровище всего мира, с любовью и нежностью, с которой на неё даже не смотрела её родная мать. Серьезно? И это его называют жестким? — Так зачем ты пришла? — спросил он. — Я просто запуталась в коридорах, пока усыпляла его. — Понятно, — губы господина изобразили легкую усмешку, — Любит он побродить. — что-то грустное отразилось в глазах Цзян Чэна, но он поспешил встряхнуть головой, сгоняя с лица это что-то, — Умотал он тебя наверное. Не отрицай, вижу. Давай я с ним посижу, а ты ляг, поспи. Что? Челюсть девушки поползла к полу, но она поспешила взять себя в руки, чтобы поскорее придумать слова для отказа… Только вот зачем? Господин Цзян был так счастлив, увидя А-Лина… Да и ей не помешает поспать. — Благодарю вас, господин.

**спойлер**

— Госпожа Зонгиинг… — дрожащим голосом произносит Цинь Лин, а на щеках появляются капельки слез, — Няня! Неужели ты права не знаешь, где он? Что случилось? Или вообще хоть что-то? Ответь, я поверю каждому твоему слову, — он берёт руку женщины, воспитавшей его, целуя в красные перста, но не получает ответа, — Почему ты молчишь? Девушка посмотрела на всех присутствующих, а в глазах её отразилось безразличие, граничущее с истерикой. Дрожь пробежала по спинам всех стоящих. Сколько же боли и сожаления хранили в себе эти глаза. — Зонгиинг? — прошептал голос… Девушка отвернулась к окну.

Солнце совсем скоро сойдёт с розового неба.