Оленёнок

Время пролетело незаметно, сегодня уже двадцать девятое марта — день моего рождения. Я сидела на кровати, укутавшись в одеяло. Было раннее утро, выходной. И опять такой день, как и все предыдущие. Мою жизнь нельзя назвать скучной, но обыденностью это всё уже стало. Превратилось из ужаса тогда, когда я понемногу стала принимать шаткое положение. Пытаюсь проморгаться. В глазах и рту — сухость. Никакого праздничного настроения, о нем не может идти и речи. Вот уж не думала, что свое шестнадцатилетие буду праздновать так… Раньше я всегда ждала этот день, была рада ему даже больше, чем новому году, всё внимание, как и полагается, было приковано ко мне одной. Но сейчас… нет никакого ощущения праздника. И нет совершенно никакой толики радости, как в детстве, когда комната под потолок увешана воздушными шарами, а стол искрится, как декабрьский снег, от пёстрых фантиков конфет. С самого утра — суета. И вся вокруг меня: пришлись ли по душе подарки (а они непременно приходились!), какой торт я желаю увидеть к ужину и кому вручила пригласительные открытки, написанные от руки. Все это до поры до времени волновало обоих родителей, потом же только отца. А что на данный момент? Кажется, что этап взросления давно преодолен. Познаны все ужасы, которые и не все старшие могут себе представить. Вот живет же какая-то женщина, быть может, ближняя соседка, и имеет пятеро детей и целый двор скота. Думает, что вот она — ее взрослая жизнь. И это все, чего она сумела добиться, всё, что ей удалось познать. А рядом есть я, и всего пару часов мне шестнадцать. Это же крошечная цифра по сравнению с целой жизнью, а так не ощущается… Наверное потому, что для кого-то и шестнадцать лет — срок немаленький. А я повидала явно больше нее. Разве о таком должно думаться в моем возрасте? Спина ноет. Я обняла подушку, прислонилась бледной щекою к подсолнухам на ней и препечально глянула в окно. Уже светало, крыши растворялись в тумане так же, как и постепенно он, первые лучи солнца заполняли комнату. Разрезали пыль и прогоняли небывалый сон. Птицы почему-то не пели… Неужто сегодня настолько плохое утро, неужели одна я во всем поселке бодрствую? Но это так, бредовые мысли, которыми заполнена при медленном пробуждении голова каждого. Стрелки в надоедливых часах всё же сдвигались с места. Тикали, тикали, тикали… И я сдалась. Подорвалась с кровати, но стоило сознанию помутиться, закружиться голове, как пыл пропал. Часы показывали почти восемь утра. И вправду достаточно рано. Рано для моего пробуждения, но не для кипиша на улицах. Почему же там так мертвенно тихо? Такая же тишина поглотила и дом. Только скрип от несмелых шагов заставлял вжиматься в перила не столько от страха, сколько от непривычно громких звуков. Кухня пуста. Видимо, все спят… Лампочка упрямилась, но озарила желтым светом комнату. На плите бурлило кофе, аромат напитка заполнял пространство стремительнее, чем угасал огонек на зажженной спичке между моих пальцев. Легкое покалывание. С ароматом приходили и тёплые воспоминания о городе. О грязных, лишь только наполовину пустых отцовских кружках по всей квартире. Не было в ней и единой полки, с которой не приходилось забирать чашку с охладевшим напитком; ни единой поверхности, на которую, по людской неаккуратности, не была пролита вязкая, черная жидкость. Она расплывалась кривыми фигурами, как чернила. Взгляд вновь обращен к окну. Я сидела за столом, поджимала пальцы на ногах и, не моргая, наблюдала. Редкие снежинки медленно падали, зима в Сибири никогда не уходила быстро. Голые деревья прогинались под порывами ветра. Черепица гремела на крыше. Пусто. Не знаю, тешит это меня или тревожит… Состояние было примерно таким же: утренняя улица богом забытого поселка. Только обычно всё более живое. Ну, это и без того ясно. Отхлебнув кофе, я вспомнила слова мамы. Провести этот день с дорогими мне людьми? Вспомнился хитрющий Ромка и бегающий за тем Бяша… Хочу ли я провести этот день с ними? Да к черту! Один единственный день в году я хочу быть счастливой! Возможно, Роме будет неприятно со мной после того, как я отвергла его, но все же… Если ему было бы настолько вломно со мной, то искал бы он связи все эти дни? От улыбки я довольно засияла. Действительно поняла, что хочу провести этот день с друзьями. Какие бы отношения не были между нами до этого, не так ведь сложно забыть все невзгоды на несколько часов? Разводы, оставшиеся на дне кружки, я встрясла, всячески покрутила чашку, перевернула ее на блюдце, а затем подняла и попыталась прочитать предсказание на предстоящий день. Частая практика на ночевках с подругами. Весело это, разглядывать картинки и послания в кофейной гуще, которая, вообще, через секунды принимала совершенно иные формы. Иногда их значения противоречили, но не читать дважды было нашим правилом. Поначалу, как это у меня всегда бывало, картинка была неясна. Потом воображение стало вырисовывать на месте пятен забор. А через мгновение, когда я позволила себе прикрыть глаза, меня озарило: это же точно ива! Толстый ствол, с него свисают тонкие, податливые ветви. И ничего другого в голову не приходило. Это дерево так же одиноко и горестно, как и сегодняшнее утро. Знать бы еще, что это значит… Долго засиживаться на кухне я не стала, сполоснула под ледяной водой кружку и, перепрыгивая ступени через одну, поднялась в комнату. Лучи стали смелее, появлялась радость. Перевернув шкаф, более праздничная одежда, которая хотя бы как-то выдавала, что у хозяйки сегодня особенный праздник, всё же нашлась. Но всему этому грозило быть спрятанным под курткой… Хотя что же мне, тот, кто должен знать, знает о моем календарном дне и без всяких наводящих вещей. К моему удивлению, был слышен шорох со стороны кухни. Далеко не мышиный, хотя исходя из того, что с бывалой тишиной можно было сделать вывод — дом пуст, так могло показаться. Стоило заглянуть в комнату, как я увидела отца. Он копошился в настенных ящичках, словно искал что-то. И точно, иначе быть не могло: приправы, хранившиеся в самом дальнем углу, сейчас были разбросаны по столешнице. Он куда-то торопился, но что можно искать в кухонных ящиках со специями и упаковками макарон? Явно не завтрак… Я продолжила наблюдать, но половица предательски скрипнула. Отец немного вздрогнул и обернулся. Обернулся так стремительно, точно ожидал: его вот-вот могут увидеть. Увидеть, разгадать дело, которым он был занят… А может, это было что-то в честь моего дня рождения? Какой-то сюрприз. Да, тогда это всё объясняло. Но мое внезапное появление его точно обеспокоило. А если бы на кухню в тот момент зашла не я, а, например, мама, он бы выдохнул? Отец тут же прикрыл шкаф и улыбнулся, его широкие плечи опустились.       — С днем рождения, Лиля. Ты сегодня рано.       — Спасибо… Да, не спится что-то. Теперь отец полностью повернулся в мою сторону, улыбался, оглядывал, но дистанцию не сокращал. Будто и ему противен этот крип.       — Куда ты так рано собралась?       — Прогуляться хотела… Отцовская улыбка стала хитрее, он завел руку за спину и вытянул оттуда маленькую коробочку. Я тут же поняла, что она предназначена мне. Семь шагов до того, чтобы вытянутой рукой было возможно забрать подарок, были сделаны только мною. Бархатная коробочка оказалась в моих ладонях. Я провела большим пальцем по боковой ее стороне и медленно, боясь сломать хрупкий механизм, открыла. Там была подвеска в виде звезды. Маленькая, яркая, серебряная звездочка. Нежная и счастливая улыбка появилась на моем лице.       — Спасибо, пап, — искренне, но плакать не хотелось.       — Сияй так же, как эта звезда, — наверное, пол года назад он подошел бы, обнял, поцеловал в макушку… А сейчас никакой близости, лишь безопасное расстояние. Он хотел! Хотел и не мог, это читалось в напряжении его действий. Я попыталась надеть украшение на шею, но не смогла. Ноготь все слетал с застежки-карабина. Тогда отец зашел ко мне за спину и помог надеть подарок. Преодолев свою обиду, я обняла его.       — Спасибо.       — С днем рождения, дочка, — обнял он меня в ответ, а после спросил: — А если честно, то куда ты идешь? Я чувственно выдохнула. Если скажу, то ничего страшного не случится. Так ведь?       — К друзьям.       — Что ж, хорошо проведи время. Ты это заслужила, — отец отпустил меня, а я не переставала улыбаться. Приятно вновь получить немного внимания и счастья. Я покинула кухню.

***

Стоило русой макушке скрыться в темном коридоре, как мужчина воровато вернулся к незаконченному делу. Дверца ящика отворилась, он снова начал что-то искать и, наконец, нашел. Маленький бутылек с мутной жидкостью, похожей на грязную воду из ручья. Стекло блеснуло меж пальцев. Заварочный пакетик неспеша окрашивает кипяток в стакане. Мужчина напряжен, его пальцы отбивают спешные ритмы по столешнице, пока в другой руке покоится маленькая бутылочка, спрятать которую за кухонным барахлом не составило труда. И вот, даже без волнения и дрожи в теле, капля одна за другой растворяется в чае, ложкой их превращают в единый напиток. На кухню заходит сонная Кира. Мужчина натянуто улыбается супруге, протягивая отравленную кружку.

***

Я все же выждала несколько часов прежде чем отправляться на встречу с друзьями. Погода отвратительнейшая: совсем непонятно, что надеть. Можно ли уже спрятать зимнюю куртку и переодеться во что-то более легкое? Вдалеке заметны два приближающихся и знакомых силуэта. Я увидела Рому и Бяшу. Впервые за долгое время искренне улыбаюсь… Я подбежала к парням и кинулась в их объятья. Они удивились, но обняли меня в ответ: Пятифан одной рукой, а Бяшка другой. Бяша, под острым взглядом Ромки, отпустил меня первым. Рома вытянул из-за спины простой букет первых цветов. Я оробела, приняла подарок… И жутко засмущалась!       — С днем рождения, Лилька, на!       — С днем рождения, красотка! Приятно видеть на тебе улыбку.       — Парни вы… спасибо вам! На радостях моя глупая улыбка стала шире.       — Пожалуйста, давайте проведем хотя бы пару часов вместе! — взмолилась я.       — Мы поэтому и здесь, на! Сделаем тебя самой счастливой сегодня! — Бяша довольно ответил мне, после чего захохотал. Как давно мне не виделось такое счастье!       — Пойдем с нами, Лиля, кутнем, отвлечешься от всех проблем! — поддержал товарища Пятифан, кулаком толкая меня в плечо.       — Да ну вас с такими развлечениями! — засмеялась и я. Сейчас рядом с ними никакой грусти как не бывало. Казалось, и улицы стали ярче, и люди начали выбираться из домов. На глазах скучный поселок превратился в место, на пару часов в котором я могу забыться. Не верится, что ребята рядом. Просто не верится! И пусть Рома уже не навещает меня, залезая в комнату через окно под шутливые материнские претензии, мне достаточно и этого. Вновь я заключила их в крепкие объятия. Словно последние в нашей жизни.       — Так чего же мы все еще возле моего дома топчемся? Парни расхохотались мне на ухо и разошлись по обе стороны. Рома взял меня под локоть. Без вопросов. А я и не была против. Маленькие дети бегали по улицам, а их встревоженные родители кричали им быть осторожнее. Все старалось о чем-то напомнить. О чем-то давно пережитом и должном забыться. Мы медленно прогуливались по улочкам села. И действительно, я забыла обо всех проблемах и расслабилась. День проходил красочно и радостно. Сколько же со мной произошло, что самые обычные дни, проведенные в этой быдловатой компании, я считаю не обыденностью, а увлекательным приключением? Точно они только-только познакомились со мной. Все их повадки меня удивляют, все поступки — ошарашивают. Но я же их знаю! Помню, за какой ларек забегают мальчишки покурить, а они все равно приводят меня туда, и ощущается это как впервые. Беззаботность забывается, чувствуется как новинка жизни. Такая, которой я, казалось, еще никогда не касалась. На душе неимоверно легко. Я переплела свои пальцы с пальцами Ромы. Бяша сразу заметил и присвистнул, на что Пятифан, хитрющий зверек, грозно посмотрел на него и лишь сильнее сжал мою руку. Я сдержанно улыбнулась. Так, чтобы ребята не заметили. Постаралась сохранить невозмутимое лицо, но до меня долетело шепелявое Бяшино «шуры-муры» и «жених и невеста», и я залилась неудержимым смехом. Прогулка затянулась, сумерки сгущались и вновь, как утренний туман, прятали дымящие трубы домов. Стоило возвращаться. Мальчики проводили меня до дома. Яркая калитка и та не виднелась, так темно стало за прошедшее время. Парни были так милы… Даже неожиданно! Напоследок я обняла Бяшу. Рома, чего и стоило ожидать, недовольно прыснул, на что я лишь приблизилась к нему и оставила липкий след от блеска на его пересохших и обкусанных губах. Поцелуй сверкнул в свете фар проезжающей машины. Бяша разинул рот от удивления и радостно завыл. Я отстранилась от Пятифана, оставляя его в шоке.       — Спасибо вам, мальчишки, — я нежно улыбнулась им и скрылась во дворе.

***

Стоило мне войти в дом, как послышался шум из кухни. Точно и из дома не выходила: отец так и копался в ящиках. На спокойный разговор этот шум совершенно не был похож. Не снимая верхней одежды, я тихо прошла к кухне. Отец увлеченно говорил с матерью. Но что-то было не так, мама не выглядит здоровой… Я простояла несколько секунд в дверном проёме, но на меня даже не обратили внимания. Я скрылась из виду и встала возле стены. Было уже достаточно темно, через окно в гостиной были видны очертания родительских тел. Почти как театр теней. Оперевшись о стену возле входа, я продолжила следить. Кто знает, может, сейчас выяснится что-то еще. То, о чем я всё еще не знаю…       — Кира, почему ты не ушла? — неожиданный вопрос последовал из уст отца. — Я ведь предупреждал тебя. Мама тяжело посмотрела на него. У нее был очень ужасный вид, ровно если бы ее поразила сильная болезнь. Говорила она тихо-тихо, словно на большее у нее не было сил.       — Гад ты, Женя, настоящий гад… Улыбка отца стала шире. Внутри меня что-то сжалось, точно в предупреждении о чем-то грядущем.       — Дай угадаю, будь у тебя силы, то ты бы сказала что-то на подобие «и оставить своего ребенка одного? Я уже сделала так один раз, и к чему это привело?» — улыбка отца смягчилась, и он снова посмотрел на напротив сидящую маму. — Я же прав? Прав… — оскалился он. — Чертовски, блять, прав! Мама начала пошатываться, сидя на стуле. Я хотела вмешаться, забежать на кухню, но мое тело словно приморозило на месте, и наблюдения продолжились. Отец встал из-за стола и направился к кулеру. Вода запузырилась, потекла в бумажный стаканчик, словно другой отцу было жалко. Он набрал его до краёв, повертел в руках, разглядывая, и продолжил:       — Что, совсем плохо? Ну держи, водички попей, — это звучало издевательски, оскал становился шире, мне даже почти свело скулы от одного только этого животного вида. Мама потянула трясущуюся руку к стакану, но стоило ей его взять, как он упал, и содержимое расплескалось огромной луже по полу. Рука мамы свисала, как простая тряпка; как конечность тряпичной куклы. Материнская голова с шумом приземлилась на стол, послышались хриплые, но не молящие стоны. Страх и ужас сковал меня, я так и застыла на месте. А злорадная усмешка все не сходила с отцовского лица. Мама не двигалась, лишь хрипела, задыхалась… В моих глазах застыл ужас, казалось, что и мое дыхание остановилось. Я прикрыла рот ладошкой. Отец оперся на свою руку и наблюдал за мамой, улыбаясь и наслаждаясь данной картиной.       — Как я и говорил: не вини меня. Только упрямство и наивность стали твоим концом. Хрипы становились с каждой секундой тише, пока не стихли совсем. Отец с улыбкой наблюдал, как умирала мама. Мой мир рухнул в один момент. Все было слишком хорошо, слишком спокойно. Надо было догадаться! Учуять, что что-то происходит, что-то намечается! Отец встал из-за стола и подошел к бездыханному женскому телу. Внутри меня бушевали страх и горечь, внутренний голос говорил бежать. Так я и сделала. Стоило отцу взять труп мамы, как я тихо покинула дом. Холодный воздух приводил в чувство. Лишь сейчас пришло осознание: слезы безостановочно текут по горящим щекам. Сердце сжималось, а мозг не хотел принимать факт смерти. Я совсем не понимала, что произошло, но знала лишь одно: мне страшно находиться здесь… Кто теперь станет защищать меня? На ум пришел лишь один человек. Рома. Он ведь не должен был далеко уйти, верно? Я сорвалась: не знала куда, знала лишь, что нужно убираться прочь из этого места. Я бежала по извилистой тропинке, ведущей не то в лес, не то на мой участок. И вот вдалеке показался силуэт с широкими плечами. Я ускорилась, слезы стекали, мешали обзору. Хотелось кричать от боли, от утраты. Размытые мальчишеские очертания приближались, но был все еще далеко. Я окликнула его. Этот крик был похож на истерический, я не могла с этим ничего поделать. Парень обернулся и увидел меня. Добежав до него, я почти рухнула на колени, прикусила губу и начала скулить. Стало слишком больно, через чур плохо. Рома опешил, обнял меня, попытался расспросить. Голос Пятифана был белым шумом в ушах, ноги подкосились, моя хватка ослабла, я медленно скатилась на колени. Рома опустился со мной и схватил за плечи, стал несильно трясти. Я истошно крикнула, прижалась к нему, рыдала навзрыд.       — Лиля, мать твою, что случилось? Тяжело дыша, хватаю его за предплечье. Моя речь невнятна, я захлебываюсь в собственных слезах, но упрямо пытаюсь говорить. Рома перебивал, тряс сильнее, явно не понимая, о чем я.       — Лиля, блять! Успокойся, вдохни и выдохни вместе со мной! — начал размеренно вдыхать он, а я последовала его примеру. Тряска в теле не прошла, но дыхание стало более стабильным, речь стала разборчивее.       — Рома… забери меня… он… он убил ее! Рома непонимающе скривился.       — Кого «ее», кто «он»? От его упоминаний слезы потекли с новой силой. Я шепотом ответила:       — Мама… отец… Рома плохо слышал меня, лишь первую часть ему удалось как-то понять. Он поднял меня и понес к себе.       — Потом расскажешь.