Трещинами

Я будто снова держу твою руку

Но только теперь я могу её отпустить

ploho — горький опыт

Телевизионная передача не завлекла Сатору надолго. Ему надоело буквально через десять минут, и он просто сбежал, прячась за дверью комнаты. Он рассчитывал немного побыть в одиночестве и разложить все мысли по полочкам, однако Сугуру имел другое мнение на этот счет. Он ждал друга, сидя за столом и качаясь на стуле. Первым делом в глаза бросилась туча темных волос, непослушных, пушистых. Сатору с разлету рухнул на кровать и даже подпрыгнул на ней, наконец-то замостившись в ворохе из сбившихся одеяла и простыни. Подушка валялась на полу. — Заправлять кровать это для рабов системы? — насмешливо поинтересовался Сугуру и расползся по столу. — Ты взвинченный. — Иногда я жалею, что ты знаешь, где ключи, — Сатору стянул очки и нашарил под подушкой повязку, — видимо, в кино мне путь заказан. Глаза болят. Сугуру понимающе кивнул. Они оба совершенно не спешили заговаривать о миссии и о том, что удалось вытянуть из Итадори-сенсея. Очевидное молчание ясно давало понять об отсутствии всякой информации. Ничего, черт его подери, не сказал по делу, но посеял кучу неприятных сомнений в душе. Теперь странные мысли, инородные, вызывали зуд на изнанке сознания. Сатору совсем не хотел признаваться в том, что чувствовал себя довольно паршиво. Однако едва ли он мог что-то утаить от Сугуру, который знал его достаточно хорошо, чтобы подметить изменения даже в самых незначительных мелочах. Изменения в худшую сторону обычно бросались в глаза сильнее. — Са-то-ру, — растянуто по слогам. Сугуру отклеился от стола. Его темная фигура вырисовывалась весьма четко, очерченная тусклым светом канцелярской лампы. Не то, чтобы и так не получалось увидеть его, но слабый контраст впивался в мозг гораздо сильнее, чем проклятая энергия или что-то еще. — Он странный, — сдался Сатору и попытался максимально возможно лаконично высказать все, что он думал, — этот Итадори-сенсей. Он столько странного мне наговорил, — его лицо приобрело задумчивое выражение, на нем залегла тень усталости и даже некой замученности. Кажется, это абсолютно ничего не дало Сугуру, который теперь выглядел не только озабоченным, но и по-настоящему озадаченным. — Он послал меня к черту и заявил, что ничего не скажет, потому что нас это не касается. Сказал, что я не обязан лезть в это дело только из-за обостренного чувства долга перед миром или что-то в этом роде, — Сатору взъерошил сизые волосы, незащищенность обрушивалась на его разум внезапными волнами, почти припадками, и никак не усваивалась сознанием, по-прежнему отторгаемая как нечто инородное. — Все образуется, не разводи кипиш раньше времени, — относительно хладнокровно посоветовал Сугуру и в отчаянии позволил себе стиснуть худую фигуру друга в объятиях после минутного молчания. Сатору умостил лохматую голову на широком плече, вздохнул и закрыл глаза, будто это могло хоть чем-то ему помочь. Он почему-то уже сейчас знал: ничего не образуется. Странное шестое чувство (неужели внезапно открылась способность к предвидению?) настойчиво подсказывало действовать сейчас, чтобы повернуть удачу в необходимую сторону — в свою. По истечению недели с того разговора все действительно пошло наперекосяк. В первую очередь, с миссиями. Распределение стало дурацким, их гоняли в разные уголки города по всяким бестолковым мелочам. Яга-сенсей постоянно срывался на собрания, что тоже раздражало. Разумеется, кучка школьников ничего не могла предъявить старейшинам, однако недовольство постепенно возрастало. Причем Итадори-сенсея совсем не дергали: он спокойно учил второгодок, которые от процесса получали явное удовольствие. Даже придирчивый и вредный Нанами не жаловался. Однажды Сатору краем уха услышал, что в клане Зенин все шло не так гладко, и потому постоянно проводились экстренные собрания. После этой новости даже Юджи показался ему несколько мрачнее обычного, хотя не так давно выяснилось, что ни с каким из существующих кланов тот связей не имел — шаман родился в самой обыкновенной семье и до последнего даже не подозревал о собственных способностях. Как можно было проворонить наличие проклятой техники, оставалось только догадываться. Сатору вообще знал не так уж много о клане Зенин, но предполагал, что началась борьба наследников. Он еще помнил, сколько шуму понаделали, когда Наобито встал во главе вместо другого брата просто из-за половой принадлежности ребенка. Консервативность Зенин нередко становилась причиной вспыхивающих внутри конфликтов. В итоге, насколько он слышал, Наобито не так давно отдал концы, но в завещании указал не собственного сына, а живущего с матерью отщепенца, который унаследовал древнюю проклятую технику рода. Его отец слинял давным давно, проклятый небесами, и клан об этом совершенно не переживал. А теперь… оставалось только гадать, что предпримет верхушка, если вдруг свершится революция или даже начнется настоящая война. Главное, чтобы это никак не повлияло на техникум. Иначе проблем не оберутся потом. — Мы все еще так ничего и не выяснили по поводу того проклятия, — пробормотал Сугуру, щелкая каналы телевизора без всякого энтузиазма. Сатору, сидящий у него под боком и жующий дынную булочку, только пожал плечами. Его беспокойство все обострялось. За минувшую неделю он сталкивался с Итадори-сенсеем по несколько раз на дню. Это сначала казалось странным, потому что расписание миссий второгодок и третьегодок почти никогда не совпадало. Да и Нанами с Хайбарой попадались на глаза гораздо реже их учителя, что тоже несколько нервировало. В конце концов, Яга-сенсей однажды проговорился, что сейчас что-то неладное творится «наверху». Не стоило и сомневаться, что клан Зенин имел к этому прямое отношение. По слухам, указанный в завещании человек упрямо отказывался вступать в законные права, и в итоге установилось двоевластие. Часть желала следовать последней воле почившего главы, другая не желала принимать «подкидыша» на такое важное место. Оба сенсея были крайне озабочены происходящим, хотя и совершенно не посвящали в это дело учеников. Сатору много знал исключительно благодаря невероятному слуху и своей важной роли в мире шаманов. Его не приглашали на собрания верхушек, потому что ему еще не исполнилось восемнадцати. Он считался не полностью вступившим в права, а еще несовершеннолетним. До седьмого декабря, впрочем, оставалось недолго. Несмотря на то, что Сугуру отчаянно просил не лезть в политический кошмар, Сатору продолжал лезть. И все же расписание миссий изменилось по причине, на которую никак не мог повлиять новый сенсей. Это увеличило количество вопросов и сбросило часть груза с души Сатору. Даже если он самому себе не мог признаться, Итадори он немного побаивался. Разумеется, опасения не рождались в душе без какой-либо на то причины. Юджи вел себя странно, и отрицать это было бы бессмысленно. Его простодушие никак не вязалось с тем, какие серьезные вещи он декламировал, как легко изгонял проклятия. Итадори-сенсей источал ту же энергию, что и Хайбара, так что логично было бы предположить, что их тактика боя не имела существенных различий. Никогда в жизни Сатору не чувствовал себя таким обманутым. Юджи без труда обводил вокруг пальца усиленное восприятие и природную проницательность, коими юноша был наделен, и это вызывало очевидные вопросы. Флегматичная Секо тоже начинала сомневаться в нормальности происходящего, хотя никогда прежде ее не интересовали такие жизненные мелочи. Что уж говорить о Сугуру, который ретранслировал волны тревожности, исходящие от друга. Разумеется, он не так близко воспринимал все это — Сатору никогда не пересказывал странные беседы с сенсеем — однако подозрения все же возникали. Тем не менее, Сугуру уважал чужое личное пространство, потому к недомолвкам относился довольно спокойно. Он отлично знал: ему расскажут, если сочтут это действие необходимым. А Сатору просто не знал, как на это все реагировать. Однажды вечером он застал Итадори-сенсея говорящим по телефону на крыльце общежития. Он сидел на ступеньках и тихо отвечал такому же едва слышному голосу из трубки. Однако в тоне улавливалась ни с чем не сравнимая радость от беседы, и Сатору не сомневался в том, что учитель общался с другом или семьей. Сам Сатору просто вышел полюбоваться луной. Ему нравилось темное время суток, разукрашенное звездами полотно неба, далекие огни города, проглядывающие между медленно обнажающимися деревьями. Расстраивал только усиливающийся холод, который щипал нос и щеки, неприятно колол кончики тонких пальцев. Сугуру обещал показать ему новую мангу, которую он притащил с какой-то отаку-барахолки, и сейчас Сатору старался отвлечься от тревожных мыслей и настроиться на нужную волну. Итадори-сенсей явно заметил его раньше, чем окончил разговор, а потому приглащающе махнул рукой и похлопал по ступеньке рядом с собой. Терять было особо нечего, потому юноша приземлился на предложенное место и задрал голову. Он не собирался проводить тут дольше пяти минут в любом случае, даже если бы такое прерывание разговора выглядело невежливым. Морозиться ради болтовни всегда казалось довольно неразумным. — Мне казалось, тебе не очень нравится гулять в одиночестве, — пробормотал Итадори-сенсей, пряча в карман маленький кнопочный телефон с еще не погасшим экраном. Сатору только пожал плечами. Едва ли он мог назвать это прогулкой — он просто сидел на ступеньке крыльца и наслаждался видом жемчужно-белой луны, прячущей бока в нежных пушистых облаках. Ее тусклый свет всегда помогал справиться с тяжестью на душе, и даже временный эффект все равно был невообразимо приятен. Сатору приходил ночами подумать о своем, наслаждаясь обществом далекой космической подруги, которая бы не перебивала его болтовней. — Вас нечасто заметишь говорящим по телефону дольше двух секунд, — без толкового ответа на предыдущую реплику подметил юноша и вздохнул, с тоской глядя на то, как тучи прикрыли луну совсем, оставляя только размытый силуэт сизого света. Темные фигуры деревьев качались на слабом ветру. Шорох листьев, кружащихся в воздухе красновато-желтым хороводом, приятно успокаивал. — Мой друг — очень занятой человек. Я не могу отрывать его от дел каждый раз, когда мне хочется поделиться с ним наблюдениями по поводу книг или манги, рассказать какую-нибудь чепуху с работы или что-то еще, — Итадори-сенсей развел руками, однако тень тоски промелькнула на его необычно усталом лице, — он обычно сам звонит мне, если находится время. Сатору только задумчиво кивнул. Наверное, тяжело было не получать от друзей достаточно внимания. Он-то на такое никогда не жаловался: Секо и Сугуру окружали его каждый день вот уже три года, и без них жизнь мгновенно теряла краски и становилась тусклым пятном нескончаемого колеса ответственности. В какой-то момент в груди вспыхнула даже странная жалость к учителю, но юноша не позволил этому чувству просочиться наружу — он все еще не ощущал себя достаточно безопасно для подобных проявлений. — Иногда я даже очень завидую тебе, Сатору-кун, — он непонимающе изогнул брови, глядя на сенсея, — у тебя очень хорошие друзья. Юноша задумчиво поджал губу и рискнул поинтересоваться: — А ваши чем плохи? Этот вопрос показался бестактным сразу же, как прозвучал. Брать слова назад Сатору не спешил — в конце-концов, он много жизненных наставлений выслушал от Юджи, теперь платил той же монетой — странной болтовней. Да и прилежным поведением он никогда не славился — имидж от такого точно не страдал. — Ну, мои друзья со школьных времен больше не могут встречаться со мной: нешаманам опасно, другие — либо заняты, либо мертвы, — последнее слово прозвучало так неожиданно легко и холодно из чужих уст, что Сатору невольно сжал руки в кулаки и склонил набок голову, задумчиво хмурясь. Луна показалась из-за туч, выхватывая блекло тоскливое лицо Итадори-сенсея. В этот момент Годжо даже позволил себе подумать, что между ними гораздо больше общего, чем казалось поначалу. Очевидная череда смертей связывала их. Даже если речь шла о разных погибших людях, на них обоих это оставило равносильный отпечаток — глубокую рану в душе, которая не затягивалась с годами, хотя и постепенно переставала кровоточить. Кажется, по сей день Сатору одолевала тоска по семье, пусть мать и отец скорее видели в нем ученика-шамана, нежели простого ребенка. — Ну, шаманам вполне свойственно одиночество, — юноша хмуро взглянул на диск луны, — немногие доживают до почтенных лет. Как думаете, я успею состариться? — с удивительным скепсисом поинтересовался он, рассматривая лицо Итадори-сенсея. Тот только шумно вздохнул, и тяжелая улыбка немедленно появилась на его лице. — Если тебе захочется. Ты сильнее всех, кого я знал. Разумеется, твой потенциал невозможно оценить — не существует правильной меры пока, — загадочно изрек Юджи и покачал головой, — но мне бы не хотелось умереть слишком рано. — Какой смысл, если нас всех ждет один конец? — скептично фыркнул Сатору. — Ну, я, например, еще не успел сделать многое из того, что хотел бы. Побывав на пороге смерти, я могу с уверенностью сказать: есть множество вещей, которые необходимо изменить, и я могу повлиять на них. Мой диапазон гораздо уже твоего. Одно твое рождение перевернуло мир, что говорить о тех поступках, которые тебе предстоит свершить. Люди разве не рождаются для того, чтобы делать мир лучше? Для себя и других? — вдруг напал с вопросами Итадори-сенсей. Сатору помолчал, не зная, что и сказать. Разве существовал правильный ответ? Он покачал головой, разглядывая носки своих идеально-белых, как и волосы, кед: — Я не знаю. Сенсей поднялся, потрепал его по волосам и, стоя в дверях, только с улыбкой произнес: — Насладись этой жизнью, Сатору-кун, — и исчез в темноте общажного коридора. Не нашлось сил встать со ступенек сразу. Обескураженный юноша сидел и смотрел в мрак дверного проема, закрывшегося уже довольно давно. Наверное, Сугуру заждался. Только после этой мысли Годжо поднялся и потерянно добрался до комнаты друга. Мангу обсудить они так и не смогли.