Трещинами

По прибытии поезда было решено разделиться: сенсей забрал Секо и пообещал пристроить Юту туда, где ему в ближайшее время ничего не грозило. Сатору и Сугуру рискнули отправиться к старейшинам сразу же, чтобы не огрести еще и за сокрытие. Их, разумеется, никто не ждал. — Вы должны быть на миссии. Сатору поправил маску и вздохнул. В присутствии «старых хрычей» его раздражительность возрастала почти до максимальной отметки. Сугуру незаметно перехватил его запястье, однако смотреть продолжал перед собой, гордо вперед. — Мы здесь исключительно по поводу этой самой миссии, — Сугуру сохранял удивительное хладнокровие, такую собранность, как никогда прежде. Они оба всегда ценили жизни гораздо выше, чем было принято. Шаманы довольно цинично относились к жертвам, которые считались необходимыми. У нового поколения само понятие «необходимости» формировалось несколько иначе: они не видели войн простых людей, не видели бессмысленных смертей, не переживали борьбу между кланами, внутри них. Люди младше тридцати просто не имели склонности к жестокости, потому что не страдали от мук выбора между одной жизнью сейчас и сотней потом. Сатору вместе с тем прекрасно знал цену смерти. Он помнил, как легко угасла мать — она исчезла и оставила его, превратившись в серое воспоминание на пленке. Отец последовал за ней не так уж давно, оставив клан обезглавленным. На него свалили невероятное количество ответственности, как только исчезли две несущие стены — родители. И потому Сатору представлял, какие последствия несет за собой смерть. Это сформировало конечные приоритеты, в которых жизнь невиновного, тем более, ребенка, оценивалась гораздо выше той стариковской консервативной справедливости. Правосудие должно было работать правильно, и Сатору мечтал наконец-то довести мир до такой идеальной системы, где закон работал бы достаточно гибко, чтобы не терять справедливости и силы. — Печати не готовы, где цель? Сатору постарался выдохнуть тише, чтобы отвечать с тем же достоинством, что и Сугуру: — Мы считаем, что он не виновен, — четко, твердо, без даже десятой доли привычного ребячества. — Было совершено два жестоких убийства при помощи проклятой энергии. Суд должен состояться. «Суд! — мрачно подумал Сатору, в глубине души сгорая от злости. — Что ваш бестолковый суд, который прикрывает только ваши старые задницы? Бессовестные трусы!» Сугуру тоже нахмурился, но не успел ничего сказать, как был перебит другом: — Я беру это под свою ответственность. Больше никто не пострадает. Он просто ребенок, — отчеканил Сатору, — он просто пока не может контролировать свою способность. Сугуру выкатил глаза, говоря одним взглядом: «И кто его научит? Ты?» Юноша не двинулся с места, и повязка скрывала полное выражение лица. — Ты несовершеннолетний. Ты не можешь нести ответственность за других. Сатору сжал руки в кулаки. И почему все вечно упиралось в возраст? — Тогда, пользуясь правами клана, требую месячную отсрочку. Тогда я уже буду совершеннолетним, — с трудом удержав себя от передразнивания, — это угодный исход? Я найду на этот месяц взрослого, согласного поручиться за Юту. Даже если такой расклад утвердился, самая незначительная оплошность могла потопить Сатору. Каким бы особенным его не считали, старейшины просто его не переваривали. Он вечно вставал им костью поперек горла, потому едва ли бы нашелся человек из верхушки, питающий симпатию или просто относящийся достаточно лояльно к грядущему главе клана Годжо. Едва они направились домой, Сугуру принялся бранить его, почем свет стоит: — Ты больной? А если тебя изгонят? Казнят? Лишат званий? Что ты будешь делать? — он тряс Сатору за плечи, не повышая голоса, но говоря яростно, едва разборчиво. Юноша выдохнул без гнева, расплылся в улыбке почти не заметной и покачал головой: — Я не дам так просто избавиться от меня, Сугуру, — он перехватил сильные руки на плечах, уверенно распрямился, — я буду защищать этот мир во что бы то ни стало. Ноши на душе это не облегчило. В техникум они так и не вернулись. Итадори-сенсей позвонил им и назвал адрес, куда следовало прибыть. Место располагалось в Токио. Спорить сил просто не нашлось — Сатору и Сугуру добрались туда в полупустом вагоне электрички. Мягкий закат, красный, как спелое яблоко, разливался по небу. Не было ни одного облака — полотно свода висело ясной крышкой от одного края горизонта до другого. Ряды частных домиков простирались далеко вперед — маленькие уютные коттеджи на одного-двух человек. Среди десятка одинаковых построек они быстро нашли нужную — номер висел на заборе. В маленьком дворе с пустыми бельевыми веревками стоял только хорошо знакомый велосипед. Обычный, с синей рамой, слегка обшарпанной. Ручки руля были стерты от частой езды. Итадори-сенсей привел их в дом друга. И он же возник на пороге, не успев даже дать нажать на заманчиво-новую кнопочку звонка. Дом казался довольно обжитым, но гости, судя по всему, сюда не ходили. Так или иначе, можно было сделать вывод, что что-то о мире шаманов загадочный незнакомец знал. Внутри было удивительно тихо. Юноши прошли в узкий коридор, проникли в такой же тесный зал с тусклым светом бумажной люстры. Юта спал на единственном диване — больше мебели в комнате не было. Мебели вообще особо не наблюдалось — не то минимализм, не то граничащая с кошмаром бедность. Хотя Сатору сразу отметил весьма аккуратный светлый ремонт, обои буквально сверкали от новизны. Человека получилось узнать сразу. И вместе с тем отлично угадывались черты Зенин — только вместо прилизанных черно-угольных волос — стоящие торчком, как колючки дикобраза. Человек выглядел невыразимо усталым, но на спящего Юту он смотрел с немым сочувствием. — Это Мегуми Фушигуро, мой друг, — непривычно спокойно представил его Итадори-сенсей. Сатору хотел спросить про Зенин, но вовремя прикусил язык: если человек не был ублюдком, он рано или поздно покидал рассадник моральных уродов магического мира. Но Мегуми источал довольно много проклятой энергии, походил на второй или даже первый уровень. Оставалось питать надежду, что все расскажут. — Простите, у меня нет посуды для чая, — довольно холодно поведал Мегуми, — можем пить из одной чашки по очереди. Кажется, предлагал он без шуток. Юджи непонимающе вытаращил глаза: — Ты все выбросил? Прямо все? — это глубочайше ранило его, он изображал обиду, хотя не переигрывал. Мегуми закрыл глаза и стукнул дном единственной посудины по столу: — Я не мог со всем этим жить. Тяжелое молчание опрокинулось на них. Секо безмолвно потянула к себе чашку и тихо поблагодарила хозяина. Дом выглядел пустым, и медленно в голову пришла мысль, что все его содержимое отправилось на помойку по непонятной причине. — Слушай, я знаю, что ты во все это не лезешь, но сейчас… — начал Итадори-сенсей, — грядет что-то нехорошее. Я один не справлюсь. Мегуми оперся на холодильник. Он обдумывал долго, минула будто целая вечность. Мрачная аура замученного человека сдавливала Сатору горло — так он видел настоящего шамана, успевшего хлебнуть жизни с лихвой. Сатору не особо много понимал из происходящего, но отчетливо улавливал общую атмосферу подавленности. Он чувствовал себя паршиво, глядя Мегуми в лицо — идеальное, без единого шрама, но изможденное настолько, что его с Юджи за одногодку ни за что не примешь. От этого становилось по-настоящему жутко. — Я присмотрю за мальчиком столько, сколько потребуется. Но в команде я не работаю — ты знаешь. Юте не стоит оставаться со мной долго, сам знаешь почему, — пробормотал Мегуми тихо. Он покачал лохматой головой. Выражение его лица оставалось холодным, тяжелым и хмурым. Голубые глаза приобрели оттенок удивительно глубокий и темный, с зеленцой. Юджи снова стал серьезнее, и нежная нескончаемая веселость исчезла с его лица — как ветром сдуло. Он сложил на груди крепкие руки и покачал головой: — Неужели ты совсем не хочешь снова стать нормальным человеком, который знает что-то, кроме нескончаемого уничтожения проклятий? Мегуми ничего не ответил. Они пробыли в кухне недолго: Юта проснулся и испуганно позвал взрослых. — Тебе лучше побыть это время в техникуме. Тебе там понравится, там милые ребята. Заодно хоть немного социализируешься, — постарался привить другу хоть немного энтузиазма Юджи. Он ничего не спросил по поводу решения старейшин. Разумеется, раз Сатору до сих пор не разнес половину Токио, следовало понимать это как успех. Разговор о казни и суде мог снова испугать Юту, которые ни в чем виноват не был. Мегуми собрал не так много вещей — будто он вообще имел много пожитков. В комнате с диваном стоял шкаф, в нем покоилось меньше полудюжины комплектов. Пустые полки покрылись толстым слоем пыли. В техникум они поехали снова на электричке. Оказались там они уже затемно. Юта не ныл, но клевал носом. По прибытии его отправили в первую попавшуюся комнату. Предстояло все обсудить с начальством. Это решили отложить на завтра — всем предстояло отдохнуть. Буквально весь день прошел в поезде. Сатору похрустел ноющими костями и рискнул остаться на кухне. Мегуми тоже сидел там, смотрел в пустую стену с тонкой трещиной на краске. Находиться с таким человеком в комнате оказалось по-настоящему жутко. Но чужого общества Мегуми явно не мог выносить в скупой тишине, хотя многословностью он по-прежнему не отличался. — Ты, выходит, наследник Годжо? — без особой тактичности поинтересовался он. Сатору, забравшись на подоконник, следил за темнотой улицы. Луна висела, словно прибитая на один ржавый гвоздь, на голом небе. Смотреть на нее было гораздо легче, чем собеседнику в лицо. — Да, так и есть, Фушигуро-сан, — он принялся болтать длинными ногами в воздухе, пытаясь хоть немного развеселиться. День выдался сложный. — И как ты не сбежал от этого? Кроме тебя шаманов там и нет, — видимо, рассуждая вслух, продолжил Мегуми. — А чего бежать? — Ответственность, — не в первый раз Сатору слышал, как взрослые мечтали избавиться от подобной тяжести разными способами: побегом, перекладыванием на другого, просто отказом, — она никому не нравится. Юноша пожал плечами. Он сполз с подоконника и сел за стол. Ему казалось, что Мегуми чувствовал себя по-настоящему одиноким в том странном смысле, который получилось улавливать. Судя по его пустому жилищу, он существовал в одиночестве. Куда девалась семья? Ответ на этот вопрос очевидно был жестоким и скорбным. — Кроме меня больше некому, — спокойно пояснил Сатору, — смысл убегать от того, что должно пойти мне на пользу? Ответственность, конечно, ужасна, но влиятельность, которую я получаю… это шанс помочь тем, кто сам о себе не позаботится. Возможность сделать хреновый мир лучше, — он развел руками. Мегуми помолчал, покачал головой и встал: — В семнадцать лет я тоже был наивным настолько. Он ушел на улицу в одной футболке. Сатору непонимающе поморщился и не последовал за ним. Как раз в этот момент в кухню вошел Итадори-сенсей. Он покопошился в шкафчиках и извлек пачку какого-то дешевого зефира. Сладкое выглядело жестким и явно слежавшимся. Сатору сразу понял — заначка. Спрашивать, конечно, не стал. — Хочешь? — Юджи пододвинул к нему еще не раскрытый пакет. — Раньше у меня была привычка ходить на сверхурочные смены, когда я нервничал, но теперь остается жевать сладкое. Сатору охотно позволил себе утянуть одну жесткую зефирину, несмотря на страх, что такими темпами скоро снова обострится кариес. Он прожевал кусочек, наслаждаясь приторным вкусом, а потом спросил: — Вы нервничаете? Почему? Юджи пожал плечами и ничего не ответил. Они молча опустошили заначку на двоих, наслаждаясь небольшим приливом радости из-за сахара в крови. — Чувство, что скоро произойдет что-то очень плохое, — поделился беспокойством Сатору и опустил голову. Тревожный Итадори-сенсей заслуживал всех звезд с неба. Его хотелось развеселить. Но вместо просьб о помощи он спасал сам — он скрипуче придвинулся на стуле и обернул вокруг острых плеч большую теплую руку. Сатору прижался боком и закрыл глаза. Так было чуть получше. — Главное, хорошо спи, чтобы быть готовым к беде в любой момент. Бояться того, что наступит завтра, сегодня — дело довольно неразумное, — он усмехнулся, но звук, вылетевший из его горла, показался по-настоящему грустным. Сатору прикрыл глаза под повязкой и потер виски. От таких слов становилось немного волнительно, как и от близости объекта предположительной симпатии. Все еще не хотелось это признавать, потому что это пугало. — Ну, а что, например, если я завтра умру? — он нервно пожевал губу. С работой шамана такие мысли посещали все чаще и чаще, Беспокойство подобного рода было вполне себе разумным, если исключить одну маленькую деталь — Сатору числился одним из сильнейших, числился живой аномалией, сущим кошмаром любого проклятия. И все равно продолжал бояться смерти, словно только предупрежденный о терминальной стадии больной человек, не способный принять горький неизбежный исход. — Тогда сегодня живи так, чтобы завтра умирать без сожалений, — кивнул Итадори-сенсей, — главное не сожалеть о чем-то несделанном. Лучше попробовать и наступить на грабли, чем не попробовать вообще. Сатору спустил маску болтаться на шею и облизнул тонкие губы. Он подумал, но так и не решился, пряча сияющий взгляд за веерами белых ресниц. «Завтра никуда не сбежит, — решил юноша, — спешить мне некуда». Утром он вздохнул, полагая, что такому завтра лучше вовсе было не наступать.