Трещинами

Сатору позволил себе подремать немного после того, как смог доесть. Сугуру забрал пустую тарелку и отвел друга в спальню. Пробуждение наступило в гнетущей тишине. Кто-то закрыл жалюзи, и теплый полумрак позволил не перегрузить восприятие яркостью красок. Юноша сморгнул остатки сна и натянул маску на лицо, собираясь выйти наружу. Мозг постепенно пробуждался, и тревога брала свое. Сатору дошел до ванной и рискнул все же умыться и взглянуть на себя в зеркало. Собственное отражение выглядело погано — сероватые тени под глазами, бледный искусанный тонкий рот, растрепанные волосы. Это уже ничуть не казалось харизматичной неопрятностью. Юноша выдохнул и лениво загнал себя в душ. Теплая вода помогла ненадолго расслабиться, однако особенного облегчения, к несчастью, не наступило. Сатору прошлепал в одном полотенце до шкафа, не чувствуя холода, и надел второй комплект формы. Так создавалось хоть какое-то подобие защищенности, хотя на уязвимость отчетливо впивалась в сознание — жалкая пустая слабость, свойственная каждому человеку в разной доле. На полу остались влажные следы — он даже не вспомнил про кеды или тапочки. Часть чувств притупилась так сильно, как никогда раньше. Сатору это показалось довольно странным и неуютным, будто бы в один момент отрубилась добрая половина всех нервных окончаний. Поправив высокий воротник гакурана, юноша вздохнул и руками пригладил жемчужные светлые волосы. Полная дезориентация во времени сопровождалась ощущением потерянности в целом. Тяжесть в желудке была такая, будто Сатору камень проглотил. Дверь легко поддалась. Он глянул на замок — отчетливо угадывались следы взлома. Разумеется, в прошлый раз он покинул спальню через окно, заперев комнату изнутри. Явно кому-то пришлось искать способы попасть внутрь и при этом не попортить интерьер. В коридоре было тихо и пусто: редкие лампы в потолке горели тускло и даже как-то несколько мрачно. Ставни окон закрыли, хотя никогда прежде на памяти Сатору подобного не происходило. Он только безмолвно задавался вопросом, что вообще происходит. По ощущениям, прошло не больше часов двух-трех, но разительные изменения бросались в глаза даже сквозь плотную и мягкую ткань повязки. Сатору беззвучно прошел в общую комнату, но никого там не нашел. На маленьком столике перед телевизором стояла тарелка из-под овощей, которую тогда принес Итадори-сенсей. Ящик выключили из розетки, окна закрыли жалюзи. Судя по всему, сейчас было часов пять вечера. Темнело теперь рано, и сумрак уже ложился на улицу пуховым одеялом. Сатору добрался до старых часов и убедился в верности догадок: короткая толстая стрелка близилась к пяти. Взрослые явно ушли туда, где ученики не могли греть уши. Желание проведать Нанами возникло само собой, и Сатору овладел собой в полной мере только перед дверью в его комнату. Очевидно, запертой. Он не рискнул в этот раз входить без стука, хотя раньше никогда не беспокоился о нарушении чьего-либо личного пространства. Постучав, но не получив ответа, юноша только вздохнул. Затем внутри комнаты кто-то закопошился, и мрачное лицо Нанами показалось в щели между открывшейся дверью и косяком: — Вы что-то хотели, семпай? — голос его звучал непривычно глухо, будто ломающимся. Сатору сложил за спиной длинные руки, чтобы не потянуть их вперед и не ощупать Нанами на предмет травм. Казалось, он мог обнаружить трещины прямо на коже — трещины разочарования в жизни. Кохай и прежде не отличался особенной оптимистичностью — циничный и даже несколько меркантильный, заинтересованный только в том, чтобы не нажить себе проблем и жить с комфортом. Сатору не мог осуждать его за подобные желания. В любом случае, после смерти Хайбары, такие стремления казались еще более обоснованными. — Просто решил тебя проведать, Нанами-кун, — юноша чуть склонил в голову. — Не надо, — дверь с шумом захлопнулась. Сатору предполагал нечто подобное — Итадори-сенсей говорил его сейчас не жалеть. Лезть вообще не следовало, но убеждение в относительном (в основном физическом, а не моральном) благосостоянии стоило того. Сложив руки на груди, Сатору мысленно пообещал себе сделать все, чтобы помочь Нанами оправиться от потери скорее. Первым делом следовало избавиться от опасности — той, которую представлял грядущий переворот в клане Зенин. Может, Сугуру знал что-то, что Сатору бессовестно проспал. Юноша решил отправиться к нему. Искать его стоило в спальне, раз уж больше нигде в общежитии на глаза не попался — прежде получилось обойти все возможные места для сборищ. Сатору действительно обнаружил друга в комнате: он лежал на постели и смотрел в потолок. Томик манги с погрызенной мятой закладкой где-то в самом конце лежал на полу. Сугуру обернулся на гостя, и его бесцветное нервное лицо отозвалось в душе страхом и болью. Он молча подвинулся, позволяя длинному телу опрокинуться на кровать рядом. — Завтра, — только и пробормотал он, продолжая разглядывать трещину на потолке, длинную, протянувшуюся до самой середины. Сатору непонимающе поджал губы и повернул голову, почти упираясь в щеку Сугуру длинным (и буквально и фигурально) носом: — Что завтра? Ответа не последовало. Несколько минут гнетущей тишины показались целой вечностью: юноша взволнованно сглотнул и повторил вопрос. Только после этого Сугуру, кажется, наконец-то вышел из состояния прострации. Он повернулся — теперь они лежали нос к носу на одноместной общажной койке. — Завтра Итадори-сенсей, Маки-сан и кто-то еще с ними отправится в клан Зенин для ведения переговоров. Мы должны будем остаться в техникуме и защищать Фушигуро-сана, — наконец-то объяснился Сугуру. Сатору не поверил своим ушам. Его не брали на разборки? Это не на шутку разозлило и забеспокоило — насколько серьезным было дело, раз двух сильнейших шаманов решили оставить в качестве нянек? — Защищать? — переспросил юноша, заломив брови. Даже сквозь маску проглядывалось выражение явного неудовольствия на лице. Сугуру на это только шумно вдохнул, как бы молча соглашаясь с тем, что план ужасен. — Маки-сан сказала, что Наоя скорее укусит себя за зад, чем успокоится. Переговоры будут вестись только для усыпления бдительности — пока им не удастся схватить урода. У них достаточно обвинений, которые предъявят, здорово попортив козлу жизнь, — в голосе Сугуру отчетливо пробивалось удовольствие, — справедливость восторжествует. Ты ведь говорил, что этот чел… дерьма кусок или типа того? Сатору пожал плечами. Он помолчал, пытаясь подобрать правильные слова, а потом все-таки пояснил: — Да там другим и не получишься: помню, как его папаша вечно глаза мозолил. Отца это просто с ума сводило, — Наоя был немного старше, всего на пару лет, — а этот… мы с ним не подружились. Такой лопух наивный был, что у меня аж зубы сводило. А теперь — просто сволочь, насколько мне известно. Сам знаешь, я в слухах особо не варюсь, но что доносят, то тебе и пересказываю. Ну и… — юноша сделал паузу, набрал в легкие побольше воздуха, нахмурился и хмыкнул, — отчасти он виноват в том, что случилось с Хайбарой, — страшно было произносить «он умер», — я не могу знать, участвовал ли напрямую, но все же. — Такими темпами и Фушигуро-сан виноват. Это в некотором роде имело смысл, однако: — Ну, он не канючил по поводу того, кому достанется пригретое место. Он скорее такая же жертва. Сугуру повернулся на бок, подложил руку под голову и чуть поджал ноги. Его длинные волосы были собраны сзади. Хрупкий свет вычерчивал бледное лицо острыми грубыми линиями, вырезал прямой нос фигурой утеса. — Разве не круто стать главой клана и проучить всех говнюков? — он чуть усмехнулся. Сатору закрыл глаза. Ему-то так не казалось. С высоты опыта он мог судить о таких тонкостях. — Не сказал бы, — Сугуру непонимающе открыл рот, — это ответственность. Куча всякой волокиты, возни. Влиятельность тоже с потолка не падает — надо заслужить. Даже если твои родители были очень круты, это не особо много решает. Надо много учиться, тренироваться, оправдывать все эти ожидания окружающих. Только кажется, что круто. Сугуру отвечать не стал. Сатору лежал на спине с закрытыми под повязкой глазами. Повисла неприятная тишина — тяжелая, вязкая, как деготь. Однако спора не последовало. Гето мало что понимал в управлении кланом, потому даже не стал ничего добавлять, пытаясь все-таки уцепиться за свою точку зрения. — Выходит, так же хреново, как и быть сильнейшим? — добавил он наконец-то. Ответом послужил кивок. От сложной беседы отвлек шум открывающейся двери: показалась Секо. Она усмехнулась и покачала головой: — Опять эта ваша крепкая мужская дружба, — протянула она почти издевательски. Такие шуточки уже никого не смущали, как пару лет назад. — Тоже трясетесь? — она затянулась, выдохнула дым в коридор и прикрыла дверь в комнату за собой. — Не могу успокоиться, думая, что завтра может случиться что-нибудь ужасное, и дело будет не в проклятиях. Секо поддержали молчанием. Гнетущее безмолвие впивалось в мозг. Сатору пожевал тонкую растресканную нижнюю губу, сгрыз болячку и принялся облизывать слабо кровящую ранку. — Ну, — он задумчиво спустил на пол длинные спичечные ноги и подпер щеку ладонью с паучьими пальцами, — давай, делись психологическими советами. Ты же ходячая энциклопедия. Иери уперла руки в боки, потом затянулась еще раз и стряхнула пепел в стоящую в углу мусорку. Запах дыма наполнял комнату постепенно, но он немного успокаивал — будто сжигались проблемы, будто горело опасное грядущее завтра, от которого внутренности переворачивались. — Меня успокаивает курение, — Секо сделала паузу и прикрыла глаза, — я уже полпачки высосала, — она приземлилась на кровать рядом с Сатору, — Сугуру нравится втыкать в потолок и молчать. А тебе, видимо, по вкусу сублимировать стресс в физическую близость. Ты поэтому опять пришел сюда, чтобы прилипнуть. Только не лезь ко мне обниматься — опять провоняешь, — затушенный бычок девушка швырнула в мусорное ведро, но промахнулась — он шмякнулся на пол совсем рядом, чуть-чуть не долетев. Сатору вытянул губы, сложив рот в причудливое «о». Никогда раньше не приходилось задумываться о таком. Просто хотелось — он шел на поводу даже самого незначительного желания. И если тянуло потрогать кого-нибудь, было в этом разве что-нибудь плохое? Конечно, не все отличались любовью к тактильному контакту, Нанами вообще к такому не тяготел, скорее отвращение испытывал. А Сатору, наоборот, грелся в прикосновениях людей, запирая на замок все тревоги. — Обнять тебя? — заботливо поинтересовался Сугуру. Юноша задумчиво покачал головой и позволил рукам друга обернуться поперек груди. Некоторое время компания успокаивала, но все же беспокойство продолжало нарастать. Сатору так ни в чем и не разобрался — проспал самое важное. Желание пойти и выклянчить у сенсея подробности перевешивало всякие другие стремления. Оно вскоре одолело даже нужду посидеть рядом с друзьями, и юноша сбежал, оправдываясь срочным делом к Юджи. Дело не было таким уж и срочным. Сатору помялся перед учительской комнатой в надежде, что там кто-нибудь находился, прислушался. Сзади раздались шаги — звучные, будто гром. — Меня ищешь, Сатору-кун? — Итадори-сенсей возник за спиной, потрясая маленьким ключом от комнаты. — Что случилось? Дверь распахнулась, и Юджи пропустил гостя внутрь, щелкнув выключателем у входа. Сатору принялся снова облизывать тонкие губы, думая, как бы пояснить свой порыв. — У меня есть догадка, но мне придется огорчить тебя, — Итадори-сенсей усмехнулся и покачал головой, — Гето-кун уже явно рассказал тебе достаточно. Такой ответ не особенно обрадовал. Тем не менее, все еще прожигали память слова Секо о сублимации стресса. Это работало вообще на всех или только на конкретных людей? Сатору только молча сделал несколько шагов вперед и умостил острый подбородок на чужом плече. — Ты волнуешься? — теплые большие ладони улеглись ему на спину, одна между лопаток, вторая возле талии. Юноша шумно выдохнул, невольно расслабляясь под мягкими ненавязчивыми прикосновениями. Он прикрыл глаза и охотно обхватил руками Итадори за пояс, чтобы сказать: — Ты волнуешься. У тебя сердце быстрее бьется, — на преисполненное непонимания «э?» он пояснил, — я слышу. Стандартный ритм у всех примерно одинаковый, — Сатору согнулся, чтобы примкнуть ухом к широкой груди, изображая всем своим телом стетоскоп, даже не замечая, что случайно перешел на «ты», — у тебя сейчас быстрее. Юджи вздрогнул и чуть улыбнулся: — Ум, ладно, — Сатору поднялся, чтобы видеть его лицо, — то есть ты пришел не только выведывать информацию, а? Юноша возмущенно и по-детски надулся, выкатив нижнюю губу, раскусанную, розовую, с отчетливой ранкой почти посередине. Затем выражение лица его сменилось — стало спокойным, с горящим смущением в изломе рта. Сатору стащил повязку с глаз и сладко сощурился, почти по-лисьи. Хотелось выключить свет, чтобы лишний раз не перегружать сенсорную систему, но так пришлось бы лишить Юджи удовольствия наблюдения — вряд ли он мог так же успешно различать предметы в полумраке. Наконец-то юноша позволил себе распрямиться во весь рост и с задумчивым лукавым видом потянуться за поцелуем. Длинными пальцами он позволил себе зарыться в чудные розовые волосы, короткие и колючие. Глаза Итадори влажно и взволнованно заблестели, большие, яркие, темные, словно два бездонных колодца до самого ядра земли. Казалось, он должен был отстраниться — но эффект вышел абсолютно обратный. Одна ладонь его покоилась на узкой талии, второй же он погладил бледную щеку на точеном лице перед тем, как осторожно, без спешки примкнуть к тонким истресканным губам. Сатору шумно выдохнул через нос, прижался к крепкой горячей груди — плотная форма не выделяла ее, не подчеркивала, вися почти бесформенно, как худи, но сомневаться в красоте тела почему-то не приходилось. Он чувствовал ртом неровный шрам, такой же теплый, как и весь остальной Юджи — раскаленная кочерга, оставляющая каждым касанием зудящие красные следы ожогов. Дрожь прокатилась по телу словно бы от удара молнии, и юноша волнительно сжал крепче длинные руки. Он потянул Юджи за собой в сторону постели: стоять казалось по-настоящему неудобным. Сенсей особого сопротивления не выказал, послушно прошагал следом, уперся коленом рядом с узким бедром Сатору, становясь чуть выше. Сердце в груди радостно подпрыгнуло, будто готовое лопнуть. Он потянул Итадори за воротник, падая назад, вытягивая длинные палкообразные ноги и улыбаясь — довольно, без доли всякого беспокойства. Однако влажные губы Юджи мазнули по щеке мимо рта. Все прекратилось. Сенсей смотрел сверху вниз, уперев сильные руки по обе стороны от сизой лохматой головы. — Мы… — он запыхался, — должны остановиться сейчас. Сатору заметил пятна румянца на чужих щеках. Это заставило его улыбку стать шире. Юноша довольно облизнул блестящие губы и закусил нижнюю. Душная горячая тишина совсем не казалось неловкой — она ощущалась, как пауза в кино. — Но я не хочу, — Сатору сощурился, чуть приподнялся, чтобы снова запечатлеть влажный поцелуй на желанных губах. Он гладил бугристый шрам кончиком большого пальца, и ощущение неровности под прикосновением кожи отзывалось в сознании особенно ярко и ясно — хотя явно не сильнее ощущения мокрого языка в собственном рту. Становилось жарко, и желание расстегнуть гакуран возрастало стремительно, мощно, рывками, почти волнами цунами. Шум чужого дыхания рвал реальность на клочки. Сатору вздохнул, ладонью скользя под ткань форменной куртки. Тепло кожи стало более явным и отчетливым, хотя рубашка — дурацкая, заправленная в брюки и сидящая чертовски плотно — все еще мешалась. — Черт, Сатору, — шепотом пробормотал Юджи и поймал шарющую по торсу тонкую руку за запястье, — это не смешно. Юноша непонимающе заломил брови. Он же и не смеялся. Проигнорировал очередную заминку, он прижался мокрым ртом к резкой линии челюсти и покрылся мурашками от шумного выдоха прямо над ухом. За ребрами аж зудело, горячо, желанно. — Нельзя вот так, — продолжил гнуть свою линию Юджи, — а если ты будешь жалеть? Это все требует серьезного подхода, тем более, что… Сатору почти не слушал. Он недовольно нахмурился, укусил несильно Итадори за губу, чтобы привлечь внимание, и отчеканил, проговаривая каждую букву ясно, словно диктор телевидения: — О чем жалеть? А если завтра мы умрем? — остро блеснули глаза, два ясных голубых драгоценных камня. — Ты же сам сказал мне жить так, чтобы не пришлось кусать локти, думая о несделанном. Хочу успеть ухватить все. Лицо Юджи вдруг стало совсем беспокойным. Он хмуро, чуть приоткрыв рот, все же опрокинулся рядом с длинным сухим телом ученика. — Ты так боишься? — его рука обернулась вокруг талии, ладонь улеглась на спине, распуская горячие волны. — Все будет хорошо. Сатору потерянно захлопал глазами. На кончиках пальцев еще осталось ощущение от касания к подтянутому животу, которое немедленно хотелось возобновить. Юноша возмущенно растрепал светлые волосы и прошептал: — Я ничего не боюсь. Он бессовестно врал — особенно самому себе. Юджи крепко прижал его к себе и поцеловал в макушку. Горячий томительный зуд однако не собирался успокаиваться и исчезать. Сатору позволил себе украсть поцелуй вновь, потянулся, кусая чужие губы с влажным чмоком, со странной жадностью, будто сегодняшний шанс был единственным на свете. Юджи, видимо, смирился с тем, что отвадить не выйдет, потому послушно стал плыть по течению, когда горячие длинные ладони все же забрались к нему под рубашку. Рот у него покраснел — искусанный, даже, верно, немного ноющий. Сатору и сам чувствовал, что губы припухли — немного, но ощутимо. Итадори-сенсей что-то неразборчиво пробормотал, потом только пуще покраснел, когда уже Сатору забрался сверху с довольным видом. Его узкие ляжки покоились по обе стороны от бедер, обтянутые темными брюками. Юноша позволил себе умостить на одной чужую ладонь, и Юджи тут же крепко сжал пальцы на мягкой коже. Довольный вздох вырвался из груди, и Сатору тут же заулыбался с эквивалентным удовольствием. Ему нравилось все происходящее, и удовлетворение перевешивало даже любопытство. Затем юноша стащил дурацкий пиджак — от него становилось жарко. Белая мятая рубашка шуршала довольно шумно от всякого движения. — Ты такой красивый, — вдруг растерянно пробормотал Юджи, скользнул губами от щеки на шею, белую, мягкую, сладко пахнущую мылом и шампунем. Сатору послушно откинул голову с едва заметной улыбкой, блуждающей в уголках рта. — Я знаю, — тихий протяжный вздох прозвучал невероятно интимно, когда чужие зубы прихватили нежную плоть, оставляя красный след. Усиленное восприятие только выкручивало эти ощущения. Кажущиеся еще более тонкими из-за игры света и белой рубашки руки подламывались от удовольствия. Сатору расстегнул давящий воротник, обнажая острый излом ключиц. Он бы с радостью разделся совсем, но терпения бы явно не хватило на мелкие туго вдетые в петли пуговицы. Их было слишком уж много. Не возникло никакой уверенности в правильности действий — юноша двигался по наитию, и интуиция пока не подводила его. Он погладил мягкую кожу вокруг пупка, ощущая под ней крепкие мышцы. У него самого они тоже были, но явно не в таких количествах. Юджи пока не спешил исследовать это — он наслаждался нежной открытой шеей, оставляя мелкую россыпь розовых пятен, которые на утро обещали исчезнуть, оставив полотно кожи чистым. Затем большая ладонь Итадори поползла с ляжки вверх, сначала по острой бедренной косточке, потом выше, к талии по кромке штанов. Вскоре пальцы проникли под незаправленную рубашку, горячие, но довольно грубые — на Сатору ни следа шрама, как на античной скульптуре. Ни родинок, ни морщин — только мелкие складки кожи, едва заметные, даже пальцами не ухватить. Юджи скользил по ним, поражаясь ласковой мягкости, податливой нежности. Благо, хватило терпения медленно расправиться с мелкими пуговицами по одной, обнажая все более откровенный вид. Кожа была светлой, совсем не тронутой солнцем. Глаза сами по себе замерли на ксилофоне ребер, потом по ним пробежались пальцы, словно бы создавая изящную загадочную музыку чужого тела. На какое-то мгновение, совершенно незначительное, Сатору потерялся, и даже шесть глаз не помогли ему сориентироваться — потом он вдруг оказался вжат в постель, и горячие губы блуждали по его плоской светлой груди. Ладонью Юджи гладил живот, и загадочная улыбка украшала его лицо, словно бриллиант — корону. Затем он прервал молчание, заставив юношу смущенно смеяться: — Так мило, у тебя здесь пушок, — он покрепче прижал ладонь к коже, — мягкий. Как у котенка, — это слегка сбило накал, но совсем ненадолго. Сатору не смущали вещи, действительно подчеркивающие его красоту — согласно стандартам и идеалам эпохи. Когда же что-то совершенно странное в нем находили привлекательным, это не могло не взбудоражить. Затем Юджи одной рукой огладил внутреннюю сторону бедра под брюками и загадочно ухмыльнулся. Юноша больше был озабочен жаром, охватившим тело, нежели таинственным выражением лица любовника. Потом, конечно, он пожалел об этом — когда ладонь играючись скользнула по выпуклости в районе ширинки. Сатору нервно сжал губы, проглатывая дурацкий позорный звук, ловя глазами блестящий хитрый взгляд Юджи. Тот, кажется, вошел в раж, полностью наслаждаясь процессом. Розовая челка липла ко взмокшему лбу. Юноша шумно выдохнул, убирая волосы с лица напротив, потом позволил снова поцеловать себя. От тактильной перегрузки уже голова шла кругом — чувства, картинки из памяти, возбуждение — все смешалось в одну кучу из ярких пятен, способный вызвать приступ эпилепсии. — Мне нравится, когда ты смущаешься. Эту сторону можно увидеть реже всего, — жар бросался в щеки от простой неопытности, когда щелкнула пуговица и потом молния. Воздух комнаты опалил кожу, вызвал мурашки, от которых в самом низу затылка дыбом встали коротко стриженные волосы. Ресницы трепетали под теплым светом лампочки, потом она, моргнув, потрещав секунду, перегорела, погрузив комнату в полумрак — только глаза Сатору горели, подобно двум звездам. И все же пальцы Юджи сжали его внизу, даже сквозь белье это ощущалось так ярко, что юноша невольно свел ноги, зажимая между бедрами руку. Стон слетел с языка прежде, чем в голове возникло хоть что-то, похожее на мысль. Не потребовалось бы много стараний, чтобы окончить все прямо сейчас, но Итадори отвлекся, сжимая губами бледно-розовую мягкую плоть соска. В голове это отозвалось сущим кошмаром — Сатору беспомощно выдохнул, ощущая вибрацию в глотке. Он не мог даже ничего сказать, хотя того и не требовалось, когда Юджи почти повторил недавно исполненный трюк — обвел кончиком языка торчащий шарик, потом нежно перекатил его между зубами. В то же время рука его вернулась к прежнему делу. Это определило скорый конец. Юноша закатил глаза и заскулил в прижатую ко рту свою же ладонь. Мир казался порванной на две половинки фотографией, а все звуки вытеснил шуршащий шум сыплющегося в стеклянную миску бисера. Сатору проморгался — трепетали в сумраки белые влажные ресницы. Он даже не понял, когда вдруг пустил слезы от удовольствия, но сердце в груди колотилось так сильно, что едва не ломало ребра. Юджи вытер пальцы о висящее на изголовье полотенце. — Быстро ты, — голос его полнился глухой нежностью, которая пробивалась даже сквозь вспышку в перегруженное сознание. Сатору поднялся на локтях и принялся поправлять штаны. Расстегнутая рубашка раздражала, прилипнув к взмокшей спине. Он одернул ее, потом вообще стащил и швырнул на пол под изумленный вздох совсем рядом. — М, знаешь, сейчас сожалею, что не тренировался кое в чем, — Сатору снова сократил расстояние между их телами до минимума, повторил незатейливое движение, опробованное пару минут назад. Воздух холодил по-прежнему влажную кожу вокруг соска, это отзывалось мелкой дрожью во всех мышцах на груди. Юджи, кажется, слишком заволновался, потому ничего не говорил. Сатору в темноте видел гораздо лучше него, потому ничуть не путался, когда спускал раздражающе свободные брюки. — Сатору, — слегка взволнованно позвали сверху. Юноша задрал голову и запечатал невысказанную фразу поцелуем. Еще не хватало сбиться с мысли из-за чужой добропорядочности. Едва ли он бы смог с той же решительностью вернуться к делу, если бы сейчас принялся болтать. Трогать другого человека было совсем не так, как себя. Сатору сосредоточился на слухе, улавливая малейшие изменения в дыхании и пульсе. Длины пальцев оказалось даже слишком много, но юноша уверенно двигал рукой, медленно и неторопливо, как любил сам. Обвел влажную головку большим пальцем и, уловив вибрирующий проглоченный звук в чужом горле, повторил действие. Сатору откровенно нравилось заниматься подобным. Он звучно сплюнул в ладонь для лучшего скольжения и продолжил под ошарашенный вздох. Ну, кое-что он в этом понимал — даже если немногое. Юджи откинул назад голову, почти падая назад, и глухой стон наконец-то вырвался из его груди. Юноша рассматривал влажные, в семени пальцы, потом задумчиво и без даже малой доли стыда попробовал на вкус. Ему протянули полотенце. — На вкус не так уж и отвратительно, как я думал, — Сатору пожал плечами и утер руку. Кожа все равно осталась неприятно липкой. Хорошо бы было и умыться. Душ следовало бы отложить — ноги по-прежнему слегка дрожали. Пришедший в себя Юджи только обескураженно пробормотал: — Только не говори, что ты… — Да ладно, все в этой жизни надо попробовать, — Сатору зябко повел плечом и оказался в стиснутым в теплых влажных объятиях. Они оба взмокли, будто после марафонской дистанции. А ведь даже не успели стащить обувь, когда забрались в постель. Секо была права — близость действительно принесла облегчение. Юджи продолжал возмущенно краснеть, будто бы не он позволил всему произойти. — Совсем не сожалею. Было клево, — Сатору хмыкнул и нашел повязку болтающейся на шее. Глаза начинали болеть. Итадори помог ему надеть темную ткань на лицо, потом оставил осторожное прикосновение губ на лбу. — Хорошо бы поужинать, — пробормотал он, крепче сжимая руку на узкой талии, — и помыться. Сатору только кивнул, снова расковыривая ранку на губе. Он собирался насладиться всем возможным до завтра — а завтра победить безо всякого страха. Больше никто не умрет.