Трещинами

Сатору лежал, сжатый в объятиях, довольно долго, даже почти задремал. Он старался не открывать глаз — перегруженное восприятие отзывалось острой чувствительностью во всех местах. Надо же, а ведь все ограничилось довольно безобидными ласками. В конце концов, Юджи выгнал его в душ — в собственную комнату. Это показалось до ужаса нечестным, но всякие протесты не воспринимались вовсе. — Так это не закончится, Сатору-кун, — проворчал Итадори спустя довольно долгий спор по поводу того, что тащиться через весь коридор ради такой же душевой — глупо. Да и он совсем не думал, что ему захочется во второй раз заниматься петтингом. Эмоций и без того было навалом, не говоря уже о простом физическом удовлетворении. Возможно, Юджи имел в виду нечто иное — с ним пришлось согласиться в любом случае. Они встретились в кухне: Сатору шатался по коридору в любимой водолазке с круглым вырезом, Юджи грел в микроволновке что-то, приготовленное ранее, верно, в обед. Запах еды отозвался шумным урчанием в желудке юноши, но он смущаться по этому поводу не спешил. Они были тут только вдвоем — не позорился же перед кохаями или гостями. Итадори не сразу отвлекся от содержимого кастрюли, которое с удовольствием помешивал. Ему бы в повара, а не изгонять проклятия. Сатору представил его с чудным белым колпаком на голове и хмыкнул — выглядело действительно чудно. Однако обернувшийся Юджи почему-то смущенно замер, перестав даже розовый затылок почесывать. — Ты не смотрелся в зеркало, когда выходил из ванной? — юноша непонимающе стряхнул со лба влажную челку. и отрицательно помотал головой. — Что ж… Кастрюля осталась забытой. Итадори подошел к нему, провел пальцами по обнаженной шее. Сатору только хитро усмехнулся, сощурился под маской, перехватывая чужую руку двумя своими: — Сам же сказал, что хватит на сегодня, — он строил из себя стену, но мурашки расходились по коже кругами на воде, — да и без зеркала знаю, что красавчик, но неужто я настолько хорош? Юджи явно порывался прищелкнуть языком или закатить глаза, но делать этого не стал. Он продолжал подушечками пальцев ощупывать белую лебединую шею с нечитаемо-смущенным выражением лица. Легкий румянец окрасил чуть загорелую кожу на щеках. Это зрелище не могло не вызвать улыбки. — Я думаю, тебе не следует носить вещи без воротников некоторое время, — назидательно, хотя все еще довольно сконфуженно пробормотал Итадори. Сатору, до того не стремившийся себя разглядывать ни в зеркало, ни без него, опустил взгляд и даже приподнял краешек маски, чтобы на тонкой ключице узреть красный след зубов. Что ж, он не был готов к чему-то подобному не столько из-за природной ветрености, а скорее по незнанию. Все взаимодействия с людьми (кроме Сугуру и Секо, разумеется) производились почти всегда при использовании техники, так что прямого тактильного контакта почти не происходило. Но в этот раз юноша не то, чтобы не хотел закрываться от прикосновений — он просто не мог, потерянный в ощущениях, неспособный свободно мыслить. — Мне слишком лень идти и переодеваться прямо сейчас, — Сатору развел руками, — да и вряд ли кто-то войдет, кроме Секо и Сугуру. Они не удивятся. Юджи вздохнул: — В каком смысле не удивятся? Ну, разумеется, он рассчитывал, что наследник величайшего клана — скрытный и невероятно разумный. Еще чего! Если бы Сатору был таким сухарем в самом деле, он бы уже давным-давно свихнулся. — Я секретничаю со своими «подружками» почти обо всем, — он обошел Итадори, помешал содержимое кастрюльки и учуял запах мисо супа, — у меня от них никаких тайн, если это не несет угрозу жизни. В основном их жизням, не моей же, — хвастливо протянул юноша, достал из сушилки для посуды две стеклянные тарелки и опустил на тумбу рядом с плитой. Возникло острое желание посмотреться в зеркало — ощупать все следы на шее с довольной улыбкой, щурясь от знания, откуда взялись такие метки. Он помнил, что няньки всегда говорили об осторожности: кожа нежная, легко впитывает печати чужих касаний. Это забылось со временем, когда исчез всякий физический контакт с чужими. Другие знали меру того, как сильно следует сжимать руки на хрупком теле. Итадори явно предстояло еще ознакомиться с такими тонкостями. Его даже мелочь в виде засосов вогнала в краску, не говоря уже о том, какие еще следы могли остаться в процессе бурной романтической деятельности. Сатору улыбнулся, глядя на кусочек тофу в супе, потом передал Юджи одну тарелку. Нередко возникала нужда заботиться о других, но поглощать заботу было все же куда приятнее. Ели они все же в тишине. Взгляд Итадори то и дело блуждал по гранатовой россыпи на светлой коже. Он жевал с такой глубочайшей задумчивостью, что при одном взгляде тянуло на смех. Самого Сатору ничего не смущало — он поел быстро, обретя удивительный за последние дни аппетит. Как выяснилось, организм был способен на удивительные эмоциональные качели: истерики сменялись штилем спокойствия. Мгновение душевной тишины одолело его сегодня. Юноша вымыл тарелку и вытер руки о висящее на ручке духовки полотенце. Юджи уже месил остатки мисо супа добрые минут пять. Это выдавало лишнюю нервозность. Сатору прислушался — гостей в кухне не ожидалось. Он молча под удивленный взгляд захлопнул дверь и опустился на стул напротив сенсея. — Сатору? — волнение скользило и в его голосе, обычно радостном и теплом, без даже крошечной доли жестокости. Юноша сложил руки на стол и опустил на них острый подбородок. Светлые волосы почти уже высохли, стоя теперь торчком во все стороны, словно пух семян одуванчика — нежный, мягкий, неуловимый. Он помолчал некоторое время, подбирая более точные слова: все-таки в риторике Годжо никогда не были особенно сильны, даже во времена далеких предков. — Думаю, завтра вы с Маки уйдете рано, — начал Сатору, глядя сквозь маску на чужое лицо; ему вдруг стало любопытно, как сенсей получил эти шрамы, довольно уродливые, но неведомым образом его украшающие, словно елочные гирлянды, — и я просто никуда не пущу, если встретимся утром, — уже представлял, как повиснет на плечах, по-детски, совсем глупо дуясь, не разрешая уйти прямиком в логово «врага», — поэтому я хотел пожелать удачи сейчас. Итадори будто частично прочитал мысли: выражение лица его смягчилось (хотя куда уж больше мягкости), а затем он пробормотал: — Будешь держать меня за ногу, как маленький мальчик, и визжать? — он едва слышно рассмеялся. — Все будет хорошо. Я приду, может, вечером, даже если поздно, и обязательно позволю удостовериться, что ничего плохого не произошло. Сатору не верил в пустые оптимистичные фразы. Радостные напутствия тоже никогда не приносили особенного облегчения: ни в том случае, когда он нагло врал, произнося их, ни в том случае, когда врали другие. И все же он выдавил из себя подобие согласной улыбки, что все кончится благополучно. Как жаль, что он не мог отправиться за Юджи хвостиком — немой тенью, непробиваемым щитом. Им придется защищать техникум: Фушигуро-сана, Юту, Секо, Нанами и артефакты древнего хранилища. Никогда не угадаешь, что у Зенин на уме. Итадори потянулся через стол, чтобы оставить на лбу целомудренный поцелуй. Его широкие мощные плечи бросили на Сатору тень, полностью загородив тусклый свет лампочки. В этот момент Юджи казался солнцем, объятый тонким контуром блеска, как луна во время солнечного затмения. — Я обязательно защищу тебя, — Итадори в этот раз не смеялся и не шутил. Юноша шумно сглотнул. Обычно ему приходилось оберегать других, но в этот раз Юджи хотел снять с него подобную ответственность. Реагировать на это спокойно просто не получалось. Глаза увлажнились против воли, благо, под маской этого видно не было. Сатору выдохнул и поднялся, опершись ладонями на стол. Он не знал, следовало ли что-то сказать, но возникшая пауза показалась довольно неловкой. В конце концов, он тревожно, предательски ломающимся голосом, ляпнул: — Тогда увидимся завтра вечером, — и сбежал, как последний трус. Юноша заскочил в комнату Сугуру, словно кто-то поджег ему волосы — в панике, в неподдельном ужасе. И друг отозвался на такое поведение беспокойным вздохом, потом вскочил и схватил за плечи, заставив замереть. Его выражение лица отчетливо выказывало удивление, стоило только взглянуть на красный узор на шее, потом Сугуру вскинул брови: — Вы переспали? Он тебя заставил? Сатору вдруг засмеялся. Он и сам толком не знал почему — поведение напарника показалось чудным и по-настоящему веселящим. Было ли это проявлением тихой истерики от волнения по поводу того, что предстояло завтра? Было неясно. — Ну, почти, но никто никого не заставлял, — Сатору покачал головой и позволил затащить себя на кровать. И позволил так же рукам Сугуру изучить темные пятна и следы зубов — еще один такой точно должен был быть на груди, но задирать водолазку не хотелось, обнажая еще больше последствий горячего нрава. Гето свесился с постели так, чтобы порыться в тумбочке и выудить пластмассовый тюбик геля, а потом ловко раскрутить зубами крышку и выдавить на пальцы прозрачную жижу. Без вопросов размазав по шее непонятного назначения лекарство, Сугуру сунул гель в чужие длинные горячие руки и буркнул: — Так заживет быстрее. Я-то знаю, что тебе до лампочки, но Итадори-сенсея стоит и пожалеть, — он рухнул на подушку, разбросав волосы волнами таинственного водоворота. Сатору сдвинул пряди в сторону и умостил рядом собственную голову, уже почти совсем сухую, лохматую. Они молча глядели в потолок вдвоем, пытаясь зарядить немного спокойствия на утро. — Переживаешь опять, — утвердительно изрек Сугуру, — оставайся тут, а то и не уснешь совсем. Сатору даже не вернулся за пижамой — вылез только из штанов и с удовольствием забрался под одеяло, довольно опутав соседа длинными ногами. Ему нравилось делать что-то такое, даже если другие могли считать это странным и слишком интимным для двух друзей. Они чувствовали себя сторонами одной медали, потому деление на личное между ними атрофировалось довольно давно. Сугуру не всегда любил подобные нежности, но сейчас не протестовал, только погладил сизые волосы и закрыл глаза. Даже спустя добрые полчаса такого лежания они не заснули. Сатору отчетливо слышал по пульсу и дыханию, но молчал, не желая разговаривать ни о чем. Он и не знал, о чем потрещать — ночные посиделки перед боями никогда прежде не были такими тревожными. Раньше все просто с чистой душой заваливались спать, обещая завтра разбить врага наголо. Наверное, так было потому, что Хайбара тогда был жив. Теперь его пепел хранился на кладбище, куда они до сих пор ни разу не сходили. Сатору никогда не думал, что его друзья могут на миссии просто взять и умереть. Дело крылось даже не в деталях, которые повышали уровень опасности, а в розовых очках, которые здорово сужали кругозор. Когда погибали чужие люди, шаманы, о которых толком ничего не говорили, а знакомство с ними было исключительно заочным, косвенным, это ничего не значило. Он проходили мимо, унося за собой смерть, которая теперь обрушилась неподъемным грузом. Сугуру зарылся носом в подушку и что-то невнятно пробурчал. Сатору не хотелось ничего слышать, не хотелось воспринимать ни единого человеческого слова — сердце в груди неприятно ныло от беспокойства. Знакомство с Маки и Мегуми было поверхностным, и все же даже по их поводу не переживать не получалось. Сатору с детства быстро привязывался к людям — стоило только вспомнить слезы по многочисленным нянькам, которые то и дело увольнялись. Увольнялись ли? Ночь забрала сознание в свою власть, все же справилась. А утро ворвалось с красным холодным рассветом, который быстро сменился дождем — Сатору только моргнул, и погода будто вывернулась наизнанку. Сугуру, видимо, уже давно проснулся: его в комнате не наблюдалось. Юноша быстро оделся и скользнул в коридор. Все, кроме Нанами, сидели на кухне — как только умещались. Посеревшее от явной бессонницы и беспокойства лицо Фушигуро-сана вселяло печаль. Пустые чайные кружки — одна из них когда-то принадлежала Хайбаре, та, что с отколотой ручкой — покоились на столе, пустые, с остатками заварки на дне. Юта тоскливо болтал ногами, сидя на стуле. Он отлично вписывался в круг угрюмых взрослых, тоже какой-то мрачный и молчаливый. Слишком унылый для ученика средней школы — по человеку сразу видно, что он пережил очень страшное событие. Юджи не слишком сильно показывал это, отличающийся от других почти глупой лучезарностью. Это раздражало. Вместе с тем глупого оптимизма отчаянно не хватало, особенно когда при одном взгляде на Мегуми хотелось от тоски удавиться. Тяжелая атмосфера никуда не делась ни до обеда, ни после. Сатору поесть так и не смог — просто глядел с полчаса в полную тарелку, пока не остыло. Вчерашний мисо суп заставлял думать о Юджи, который сейчас был черт знает где. Жаль, нельзя было позвонить, чтобы убедиться, что все в порядке. Дождь за окном немного поутих, сменившись слабой моросью. Небо оставалось темным, как ночью, но звезд не было — свинцовые тучи скрывали за собой все, особенно остывающее ноябрьское солнце с красными боками. Хотелось погреться в его далеких косых лучах, создавая хотя бы подобие тепла, которого почему-то совсем не было. Сатору смотрел в окно, сидя в общей комнате. Пульт от телевизора лежал на диване рядом, нетронутым, а черное зеркало экрана отражало худую фигуру юноши. Обычно в ничем не занятые дни они собирались, чтобы посмотреть фильм, лежа друг на друге, шурша попкорном в большой тарелке. Секо не просидела в кресле больше пятнадцати минут, а Сугуру ушел спать, толком не насытившийся сном ночью. В итоге они с Мегуми остались вдвоем — Юте предстояло выполнить задание для домашнего обучения, на которое старейшины заблаговременно устроили его, чтобы избежать возможных инцидентов в школе со сверстниками. Фушигуро-сан глядел на свои руки молча, его темные волосы во мраке комнаты казались бездонно-черными. Им не о чем было беседовать — люди слишком разного толка с чуть ли не диаметрально противоположным мировоззрением. Но Мегуми, вопреки всяким ожиданиям, подал голос: — Ну и что приятного в бытие главой клана? — вопрос явно был риторическим. Сатору пожевал губу и покачал головой едва заметно. Он никогда не умел молчать, когда кто-то высказывал мнение, отличное от его собственного. Желание убедить собеседника в своем укладе мира одолевало всякое приличие и бесполезный этикет, который занимал самую крохотную нишу в пирамиде важного для существования. — На самом деле, ничего, — юноша пожал плечами и поймал на себе удивленный взгляд, — куча ответственности, волокиты, раздражающие слухи и нужда соответствовать стандартам. Но это придает жизни какой-то смысл — когда ты печешься о других и устраиваешь их жизнь. Не приходится влачить жалкое существование, не имея цели или стимула. Мегуми явно в корне не был согласен с высказанной идеей. Он хмуро заявил: — Это какие-то коммунистические ценности, — Сатору не знал, как правильнее трактовать подобное высказывание, а потом решил смолчать и дождаться пояснения, — люди рождаются для того, чтобы жить для самих себя — не для других. Каменный век ушел, и нет нужны больше сбиваться в стаи и надеяться на коллектив. Пока распыляешься на других, забываешь, кто ты сам и чего хочешь. Что ж, вещи отчасти проясняются, — Фушигуро-сан сложил руки в замок и опустил на них подбородок. Движение выглядело одновременно ленивым и изящным, исполненным тайной мощи. Сатору фыркнул недоуменно и приподнял маску, чтобы взглянуть сопернику по спору в лицо: — Хорошо жить для себя, но это значит одиноко умереть, сожалея обо всем и сразу, разве нет? — Прекрати говорить, как Юджи, — хмуро отрезал Мегуми. Разговор на этом прекратился. Сатору слез с дивана и потянулся, измученный бездельем. Ему хотелось немного проветриться, ну, заодно и проверить территорию. — Пойду осмотреть периметр, кэп, — юноша поправил темный гакуран и поправил повязку, взъерошил волосы одним движением длинной ладони. На улице было холодно: не морозно, а просто зябко. Чего еще следовало ожидать от ноября. Сатору обошел территорию, начиная от ворот, ими же и заканчивая. Ничего шибко странного он не заметил — хотя трудно было сканировать местность из-за проклятой энергии, которую источал Юта. Она перебивала другие источники, к ней никак не получалось привыкнуть, восприятие реагировало довольно остро. Особенно сейчас, в приступе тревоги, совсем не получалось сосредоточиться. Сатору повернулся спиной к воротам, завидев Секо и Юту, прогуливающихся возле общежития. Он ласково помахал им рукой, даже улыбнулся. Потом жгучая боль отрезала на мгновение все остальные чувства. Юноша опустил взгляд — острое лезвие катаны торчало в середине груди, сверкая в предгрозовой тьме.