l'altra dimensione

Дамиано провожает их долгим взглядом. Он очень устал и ещё больше в ярости. Нахрена вообще Итан устроил этот цирк. Почему вообще это его, Дамиано, так злит. Последние пару месяцев эта эмоция его совсем не отпускает, и это проблема. Проблема, не позволяющая здраво мыслить и адекватно вести себя. Всё из-за той чёртовой фотосессии. Всё из-за этой чёртовой Виктории. Нет. Не сваливать свою ответственность на других. Не сваливать свою ответственность на Викторию. Он сам виноват. Всё из-за него самого. Удержись он, сумей совладать с собой и своими ебаными мыслями, со своей похотью и своей неверностью, не будь он таким лжецом, ублюдком, долбаным животным, всё сейчас было бы другим. Он сам сейчас был бы другим. Их отношения не рушились бы у него на глазах, сломанные его же руками. Они бы не рушились у неё на глазах. «Она вас любит». От этого не легче. От этого всё, блять, только сложнее. И он знает, что она их любит, но всех их, а не его одного, и не той любовью, которая ему нужна, которую он так постыдно эгоистично хочет в своё личное распоряжение. Дамиано бьёт кулаком по столу с такой силой, что недопитое пиво в кружке чуть не разливается. Он подзывает официантку снова и заказывает целую бутылку текилы. У него в планах напиться и забыться, ведь ничего сейчас не хочется сильнее, чем... Нет. Напиться. Для этого надо мешать градусы. Официантка приносит бутылку и рюмку. Надо было просить стакан, потому что наполнять крошечную порцию каждую минуту неудобно. Он хочет уже, было, сказать девушке об этом, но она исчезает также быстро, как появилась. Оно и понятно, пятница, вечер, народу всё больше, и с каждым новым посетителем у персонала прибавляется работа, и капают денежки в чаевых. Даже завидно. Они заняты работой, определённо не самой простой, но отвлекающей. В таких условиях думать о чём-то, кроме заказов и подносов, невозможно. Текила приятно греет горло своими тридцатью восьмью градусами. Вот ведь мексиканцы, молодцы, придумали отличную штуку, специально для Дамиано, что ли. На пустующие после ухода парней места за его столом плюхается три хихикающих девушки, явно уже подшофе, Дамиано и не возражает, мест в баре, кажется уже нет. Он выпивает три стопки одну за другой и даже не замечает. Потом остатки потеплевшего пива, понижает градус, о да, и даже девушки по соседству уже начинают казаться интересным вариантом на вечер. Они попивают коктейли и обсуждают какого-то парня-изменщика, явно ублюдка, но Дамиано с ужасом ловит себя мысли, что сам ничуть не лучше. Становится тошно и противно. Звонит Джорджия, и Дамиано чувствует тошноту, не реальную, не физическую, тошнота у него в голове. Он не видел Джорджию уже почти месяц, звонил в последний раз три дня назад. Так нельзя. Особенно с ней. Она хорошая, очень хорошая, умная, интересная, красивая, приятная, добрая, она столько раз вытаскивала его из всякого дерьма, а что делает он? Сидит с какими-то девками в баре и мечтает о лучшей подруге, почти сестре, в своих руках. Заказывает виски, на этот раз без колы и даже безо льда, чтобы ничего не разбавляло. Звонок он не игнорирует, просто сбрасывает. Он заваливается в их общий временный дом уже далеко за полночь, даже, скорее, ближе к утру, стараясь не шуметь, но выходит не очень. Роняет вешалку, ловит её в воздухе, но всё равно гремит. Самого его шатает довольно сильно, но недостаточно, чтобы не удержаться на ногах, просто тело очень расслаблено, но разум чист, о чём он жалеет. Выпить так много и так бездумно, как выпил он, и продолжать осмыслять – почти суперспособность, но в этот раз никаких способностей не хочется. Хочется только упасть в кровать и снять с себя идиотские узкие штаны. Завтра утром он проснётся даже скорее без особо сильного похмелья, и надо бы без приключений добраться до комнаты и завалиться в постель. Дамиано наклоняется, чтобы снять обувь, но тут выпитое даёт о себе знать, когда он смотрит вниз на свои ботинки, и в глазах всё расплывается. Так, отлично. Он выпрямляется и выдыхает, чтобы привести картинку перед глазами в норму. А потом садится прямо на тумбу рядом с дверью, склоняется к ботинку, хватается за собачку на молнии и тянет вниз. Молния раздвигается с резким жужжанием, и оно кажется очень громким в тишине дома. Свет он так и не включил, поэтому когда слышит тихие шаги откуда-то сбоку и смотрит в ту сторону, не уверен, кажется ему, или там и правда кто-то стоит. Силуэт продвигается ближе к нему, и Дамиано замирает. Замирает прямо с расстегнутыми ботинками, и смотрит снизу вверх на почти подошедшую к нему Викторию. — Где ты был? — шепчет она. Наклоняется ближе, сонная, растрёпанная, в огромной растянутой футболке почти по колено, кладёт руку ему на плечо. Дамиано не в силах отвести взгляд от её лица, и он чувствует, как будто пьянеет ещё больше именно сейчас. — Ты пил? Она задаёт вопрос, но это больше звучит, как утверждение, причём утверждение с ноткой осуждения. Она не привыкла к пьяному Дамиано, он это прекрасно знает. К нему выпившему, да, бывает, но чтобы он сидел и при этом шатался, такое она видит редко и не то чтобы не приемлет, но явно не одобряет. И хоть в голове у Дамиано относительные ясность и чистота, снаружи он выглядит наверняка как абсолютно бухущий, к тому же с самым глупым в мире выражением немигающим взглядом пялится на её лицо. Она протягивает к нему руки и хочет, видимо, помочь подняться, но Дамиано перехватывает их и, сам не понимая, почему, кладёт одну её ладонь себе на щёку, а вторую удерживает за запястье. Такие маленькие руки с тонкими хрупкими пальчиками, он держит их бережно, как будто боится сломать, но не сдерживается и ластится щекой к ладони, как послушный пёс, пока одними кончиками пальцев ведёт по запястью вверх до локтя. — Дамиано, — выдыхает она. Её кожа такая нежная. Он знал это и раньше, но никогда ещё не ощущал так остро всю мягкость и исходящее от неё тепло. — Что ты?.. Ничего. Он ничего. Абсолютно ничего. Ему просто надо остановиться прямо сейчас, потому что с каждой секундой сделать это становится всё труднее. Надо остановиться, пока это не стало совсем невозможно. Дамиано замирает на секунду, но уже через мгновение дёргает её вперёд, заключает в объятия, крепко сжимает за талию, отпуская руки. Но это уже́ невозможно. Он так боится сейчас сделать что-то, чего явно не должен делать, но ещё сильнее он боится её отпустить. — Дамиано! — она шипит, когда его подбородок слишком сильно врезается ей в плечо. — Я... — начинает он, но не может продолжить то, что крутится в голове. Вместо этого шёпчет ей в ключицу: — Я очень устал. — Я вижу, — положив ему ладонь на голову, Виктория тянет его за волосы. Дамиано пугается, что сейчас она оттолкнёт его, но она только пропускает жёсткие пряди через пальцы, и это так безумно приятно, что по коже пробегают мурашки. Такая добрая и милая, — ты пьян, пойдём в постель. Не говори так. Не говори такие двусмысленные вещи, пожалуйста, не надо, мозгу достаточно всего одной фразы, чтобы начать подкидывать ненужные картинки. Дамиано в таком состоянии, что ему самому достаточно всего одних объятий, чтобы чётко понимать, чего ему сейчас хочется больше всего. Чего ему на самом деле хотелось с самого начала. С самого первого дня их знакомства, с их первой репетиции, с первого прыжка в бассейн в жаркий летний день, с первых объятий и с того поцелуя в клипе. Руки двигаются сами, проводят по её спине вверх, ткань футболки идёт складками. Он чувствует, как переминается с ноги на ногу Виктория, и придвигает её ещё ближе, убирает свою голову с её плеча и кладёт ладонь на щёку. Прямо как тогда. Только без Томаса, без Итана, без фотографа, они одеты и ошиваются в коридоре в темноте ночи, и теперь всё так интимно, так близко, так неловко. Ещё более неловко, чем было тогда. — Пожалуйста, давай пойдём, ты очень пьян, — её щека под ладонью становится ещё горячее, видимо, краснеет, но Виктория не пытается его даже отодвинуть, и осознание этого приятно отзывается внутри. В животе что-то сжимается. — Дамиано, пожалуйста. Пожалуйста. Умоляй меня. Пожалуйста. Он целует её. Слишком резко, слишком сильно, слишком крепко. Одной рукой обхватывая талию, другой зарываясь в волосы над ухом. Целует со всем, что было внутри, трясётся сам и чувствует, как непонятно, то ли от неожиданности, то ли от страха, то ли от возмущения мелко дрожит Виктория. Дрожит, но всё ещё не отталкивает, даже не шевелится. Наверно слишком ошарашена. Он и сам не ожидал от себя. Сорвался? Может быть. Хочет? Более чем. Пожалеет? Абсолютно нет. Её губы такие же горячие, как и кожа, такие мягкие и влажные, при всём желании он не смог бы оторваться от них, но ведь и желания нет. Интересно, нет ли на его губах горечи алкоголя, а если есть, не опьянеет ли она сама? Он чувствует, как наливается кровью член, и это безумно глупо; возбудиться от одного поцелуя, как мальчишка. С Джорджией такого никогда не было, с ней было хорошо, но по сравнению с тем, что он испытывает теперь, только лишь целуя Викторию, такого он не испытывал даже кончая в одной постели с Джорджией. Он тянет Викторию на себя, не разрывая поцелуя, усаживает на колени. Она такая податливая, явно не понимающая, что вообще происходит, и Дамиано рад бы сказать, что тоже не понимает, но он и есть зачинщик, он это начал, он это делает, он раздвигает её ноги, усаживая к себе на колени, он вжимается в её промежность, он с абсолютной радостью отмечает, что её футболка задирается, оголяя бёдра, и она не в шортах, между ними только тонкая ткань белья. Он так хочет прикоснуться, это просто безумие, это абсолютно невыносимо. Настолько, что ему даже мерещится, будто Виктория сама придвигается ближе, усаживаясь поудобнее. Она не отвечает на поцелуй, просто принимая, позволяет Дамиано своевольничать. Он достаточно крепко держит её, но не удерживает, она могла бы вырваться уже миллион раз, её ни к чему не принуждают, но она всё ещё здесь, с ним, на нём, всё ещё с раздвинутыми бёдрами и задранной футболкой, и её руки в его волосах, не сжимаются, даже не двигаются, но мягко лежат на голове. И даже эти простые прикосновения вызывают у него кучу мурашек по спине. От её пальцев словно прошибает током. Дамиано толкается пахом вперёд, Виктория сжимает ногами его бёдра и тихо охает в поцелуй. Это как руководство к действию. Он убирает руку с её лица и кладёт на талию, сдвигает на ляжку, подвигает к линии, где заканчивается футболка и проскальзывает пальцами под ткань, туда, откуда веет жаром и запретностью. Ладонь ложится на живот, Виктория вздрагивает и втягивает мышцы. Его рука холодная, и её кожа обжигает почти до боли. Рука двигается сама, продвигается ещё немного вверх, футболка задирается, наверняка открывая бельё, но он не видит этого, занятый её губами. Ладонь ложится под грудью. Он одним большим пальцем очерчивает край мягкой округлости, и можно почувствовать, как бешено стучит её сердце; удар за ударом, быстро, часто и мелко. Его собственное, должно быть, бьётся ещё сильнее. Один поворот руки, и кончики пальцев ложатся на сосок, который тут же твердеет. Виктория резко разрывает поцелуй и тихо протяжно стонет. И это так сладко, что у Дамиано всё внутри сжимается. Он уже успел забыть, что в доме есть ещё люди, и их могут застать в любой момент, что, мягко говоря, будет хуёво. Но ему так чертовски плевать. Он нажимает пальцами сильнее, случайно царапает кожу рядом с ореолом. Пытается поймать губы Виктории в поцелуй, потому что звук, который она издаёт, почти жалобный, слишком громкий в тишине коридора. Но она ускользает куда-то в сторону, проскальзывает щекой по его щеке, тычется, как слепой щенок, и на её лице чуть ли не мученическое выражение. Слишком сильно. Её грудь слишком чувствительна, и это может быть довольно болезненно. Дамиано жаль. Единственная вещь, которую он никогда себе не простит — это если причинит ей боль. Он одёргивает руку и кладёт её на рёбра, приглаживает, успокаивая. — Д-дамиано... — задыхается. Он легко и так неожиданно для самого себя нежно прижимается губами к её щеке, ведёт носом до уха и оставляет поцелуй на шее под самой мочкой. — Надо... ты не понимаешь. Ты п-п-пьян. О нет, Виктория, он не пьян. Он столько выпил, но не был пьян с самого начала, его разум чист с тех самых пор, как он выполз из бара. И даже тело, поначалу непослушное, теперь ощущается так остро и живо, как не ощущалось никогда. Он абсолютно точно знает, что делает. Она думает, что он не контролирует себя? Значит, так и будет. Значит можно больше, он позволит себе зайти дальше. Он пытался сдерживаться, но теперь он позволит себе. А завтра... Завтра сделает вид, что ничего не было, что он напился в хлам и не помнит абсолютно ничего. И пусть потом ему будет стыдно и перед Викторией, и перед Джорджией, с самим собой он будет честен; сейчас это единственное, чего он по-настоящему желает. Его срывает. — Нет, нет, нет, пожалуйста, — шепчет он ей в губы, так отчаянно и с такой мольбой, что она вздрагивает, — пожалуйста, не отталкивай меня. Только не сейчас. Умоляю, Вик, не сейчас. Один раз, пожалуйста, всего один раз позволь... Она молчит, но всё ещё здесь, с ним. Дамиано заглядывает ей в глаза, она смущается, отводит взгляд, молчит и терзается сомнениями. Он это чувствует и проникновенным шёпотом добавляет: — Пожалуйста, верь мне. Он знает, что никому в своей жизни она не верит так, как верит своим мальчикам. Как верит ему. Молчание за согласие. В голове спускается напряженный курок. Дамиано опускает руку, всё это время крепко обнимающую Викторию со спины, ниже, кладёт на ягодицу, слегка сжимает. Хочется отодвинуть бельё и впиться пальцами в мягкую плоть. Рука на рёбрах сползает до низа живота. Дамиано так нравится эта женственная мягкость её тела, полные бёдра, животик, покатые плечи и нежные маленькие пальчики. Хочется расцеловать её всю, каждый миллиметр этого великолепного тела, хочется опуститься на колени между её раздвинутыми бёдрами и впиться губами в самое сокровенное, самое тайное, самое желанное... С такими безумными мыслями он кладёт ладонь ей между ног. Виктория снова дёргается, открывает рот, и он целует её до того, как она застонет от его движений, когда он гладит пальцами промежность через такую тонкую ткань белья. Там так горячо, невыносимо жарко, и они оба (он точно знает, что и Виктория тоже) дрожат от ужасающего возбуждения. Он гладит её, ласкает, и она ёрзает на его коленях, слегка выгибает спину, тихо стонет ему в рот. Дамиано проталкивает язык между её губ и целует так глубоко и сильно, пока одной рукой сжимает ягодицу, а второй отодвигает ткань белья и дрожащими пальцами прикасается кожа к коже. Самый важный момент, и его всего трясёт. А то, как трясёт Викторию... Просто невероятно. Она такая чувствительная, такая податливая, такая отзывчивая, такая влажная. О такой реакции он и мечтать не смел, но вот она, перед ним, на его коленях, в его руках, льнёт ближе, сама рефлекторно возбуждённо скользит по пальцам в поисках контакта, сжимает его волосы уже до боли, но боль эта подстёгивает только сильнее, и в момент, когда она дёргает особенно сильно, он кусает её за губу и проскальзывает пальцем туда, где жар её внутреннего огня и влаги достигает своего апогея. Виктория еле-еле отрывается от его губ, чтобы вдохнуть, и всхлипывает, как будто сейчас заплачет, а он проталкивает палец ещё глубже, оглаживая её внутренние бархатные стенки, и отмечает, что её глаза и правда влажные, и в них такой туман, взгляд расфокусирован. Господи, как же она возбуждена и как же она до безумия прекрасна. Дамиано вспоминает, она как-то говорила, что у неё не было секса почти год, и это тешит самолюбие; никто настолько давно не прикасался к ней так, и теперь она сходит с ума, насаживаясь на его палец. И он впервые видит её в таком состоянии, на него нахлынивает безграничное счастье. — Виктория, Вик, Вики, — шепчет он низким охрипшим голосом, — такая хорошая, такая красивая, самая-самая. Она всхлипывает снова, кусает губы, и Дамиано добавляет к первому пальцу второй, двигается, растягивая её сильнее, потирает изнутри, смотрит, как открывается в безмолвном крике её рот, и закрываются глаза. Убирает руку с ягодицы и кладёт ей на загривок, придвигает голову ниже, их лбы соприкасаются в доверительном жесте. Глаза Виктории закрыты, даже зажмурены, но Дамиано смотрит на её лицо, на изогнутые тонкие брови и приоткрытый рот. Он широко улыбается, потому что то количество эмоций, которое он сейчас испытывает, рвётся наружу глупой улыбкой. Он наклоняется ниже и оставляет лёгкие поцелуи на её плече. Большой палец ложится на клитор, размазывает её смазку, и Дамиано резко двигает рукой, от былой сладкой нежности не остаётся и следа, ему нужно выбить из неё всё, довести до исступления, выжать все соки. Он ублажает её пальцами в рваном темпе, сбивает ритм, целует шею, щёки, лоб, закрытые веки, оставляет поцелуй на губах и судорожно выдыхает прямо на ухо: — Моя девочка, моя хорошая. Моя. Моя. Моя. Моя. Всё тело Виктории содрогается, и спина выгибается до хруста в позвоночнике. Она одной рукой хватает его за волосы сильнее всего, а второй опирается о полку за его головой, опрокидывает вазу (полная безвкусица), проливается вода, но им всё равно. Пальцами Дамиано чувствует, как сжимаются и пульсируют её внутренние мышцы. Он делает ещё пару толчков навстречу, выбивая из неё крупные судороги. Её рот широко открыт, но оттуда не вырываются никакие звуки, кроме тихого хрипа, она делает резкие поверхностные вздохи, давится воздухом, а глаза всё также зажмурены. Жаль, что они в темноте, и он не видит её во всех красках, но зато видит, как меняется выражение её лица, когда он выскальзывает из неё пальцами. Ладонь мокрая и скользкая, Дамиано, подчиняясь какому-то неясному порыву, подносит её к своему лицу, слизывает с пальцев её влагу, и это кажется самым изысканным угощением, которым ему когда-либо приходилось пробовать. Она ничего не говорит, только пытается отдышаться, низко опустив голову, словно боясь заглянуть ему в глаза, плечи и грудь высоко поднимаются и резко опускаются, пока Виктория разжимает негнущиеся пальцы и отпускает волосы Дамиано. Он аккуратно и бережно гладит её по мелко подрагивающим бёдрам, как будто успокаивая, размазывает остатки смазки и своих слюней по её покрытой мурашками коже, когда скрипит дверь. Единственная дверь в доме, которая скрипит — это дверь комнаты Томаса, и прямо сейчас он явно вышел в коридор. Они оба услышали этот скрип, Виктория распахивает глаза в ужасе, дёргается, окончательно отпускает Дамиано и соскакивает с его коленей. Как раз вовремя, потому что через пару секунд в коридор выходит почему-то не Томас, а Итан, растрёпанный, в помятых брюках и свитере, в которых он был в баре, потирает щёку и смазанным взглядом смотрит на них. — Что случилось? Вы шумели, — Дамиано злится, стоит Итану открыть рот. Хочется взять его за шкирку и зашвырнуть обратно в комнату. Ему даже не интересно, почему он был у Томаса в таком виде, пусть просто свалит нахуй. Старательно пытаясь скрыть трясущийся голос, Виктория тихо отвечает: — Н-ничего. П-просто... Просто вот, пришёл пьяный. Она небрежно машет в сторону Дамиано, всё ещё сидящего на тумбе, но даже не смотрит в его сторону, застыв по струнке. Итан смотрит на них взглядом, полным подозрения, но ничего не комментирует, просто спрашивает: — Помощь не нужна? — Дотащи его до комнаты, пожалуйста. Дамиано отмечает, как она нервно сжатыми пальцами поправляет футболку, и как мелко подрагивают её колени. Она словно готова упасть в любую секунду, и это он, Дамиано, виновник. Именно он довёл её до такого состояния, что когда она пытается как можно быстрее уйти в свою комнату, то слегка шатается из стороны в сторону, а ноги только чудом не подкашиваются. Итан подходит к нему, хватает под руку, помогает подняться. Неожиданно отмечая, что и он сам еле стоит на ногах, а возбуждение, на которое он даже перестал обращать внимание, немного болезненно даёт о себе знать, Дамиано понимает, что у него нет сил даже что-то говорить. Ему даже не надо притворяться пьяным перед Итаном, он уже именно так и выглядит. Итан не говорит ничего, просто отводит в комнату, и за это Дамиано ему очень благодарен. Он ложится на кровать прямо в одежде и полной прострации. Он устал, но сна нет ни в одном глазу. Прости, Виктория. Простите, ребята. Прости, Джорджия. Он сделал кое-что ужасное, но ему даже не жаль.