l'altra dimensione

Томас просыпается в одиночестве. Вчера он заснул в слезах и в объятиях Итана, а утром лежит один в своей постели, и его пробирает озноб. После проплаканной ночи на утро всегда просыпаешься в холодном поту. В голове туман. Томас еле переворачивается на бок, укутываясь сильнее, и дрожащей рукой тянется к телефону, почему-то лежащему на полу рядом с кроватью. Время на экране уже почти полдень. И это странно, они все просыпаются не позже девяти, и, если надо, будят друг друга, это договорённость, которую никто никогда не нарушает, но почему-то именно сегодня Томаса никто не беспокоит. Он включает сеть, и на него тут же обрушивается шквал оповещений из соцсетей, впрочем, такое происходит каждое утро, и просматривать, нет ли там чего важного, сейчас совершенно нет сил. Он вспоминает, как они вечером добирались до дома, и становится откровенно стыдно; опьянел с одной кружки пива и в истерике выдал свою главную отвратительную тайну Итану, – самому преданному человеку, которого Томасу когда-либо приходилось знать. Но есть ли смысл теперь жалеть об этом, ведь, к своему огромному удивлению, вместе со стыдом Томас чувствует и громадное облегчение. Хранить тайну в одиночку невероятно тяжело. Даже тяжелее, чем он мог когда-либо подумать. К тому же, Итану больше не придётся мучиться в сомнениях и переживаниях, не понимая, что с ними со всеми произошло. И в то же время… Нет. Оно и к лучшему. Томас с трудом садится и собирается со всеми силами, чтобы заставить себя встать. Раздет до трусов, но не может вспомнить, чтобы сам снимал с себя одежду. Значит, Итан. Раздел, укутал в одеяло и ушёл. Интересно, ещё ночью или уже утром? Рядом с кроватью стоит зеркало в полный рост, и Томас, обычно и без того не особо довольный своим видом, теперь же почти в ужасе; веки опухли, щетина, волосы растрёпанные и сальные, мешки под глазами, и сам он такой несуразный, тощий и высокий, глупо смотрится в одних трусах. Вчерашняя одежда обнаруживается на спинке стула, Итан аккуратно сложил и повесил её, и Томас понимает, как, должно быть, удручающе выглядел вчера во всём чёрном. Одежду эту он выбрал неосознанно, и сейчас она кажется ему траурной, будто он был на похоронах. Хотя, состояние почти такое. В этот раз он пытается одеться лучше, даже вытаскивает из так и не разобранного до конца чемодана светлую футболку и цветастые штаны, но веселее не становится. Нет такой одежды, которая сделала бы его красивее, и это почему-то именно сейчас его это начинает так волновать. Наверно, из-за того, что теперь Итан обо всём знает, и Томасу кажется, что, тот думает, что Томас, будучи не самым симпатичным парнем в их компании, не имеет права на такие чувства и мысли, особенно по отношению к… Чёрт. Итану такое и в голову не придёт. Никогда. Томас это точно знает. Он снова берёт телефон в руки и, выходя из комнаты, удаляет все уведомления подряд, даже не просматривая. Не хочется. В доме совсем тихо, как будто никого нет, или все до сих пор спят. Это настолько противоречит их обычному шумному быту, что становится немного не по себе. Он добирается до ванной и лениво умывается, моет голову, но сил на то, чтобы побриться, уже не остаётся, туман в голове всё ещё не развеивается, даже после того, как Томас подставляется под холодные струи воды. По пути из ванной он в прострации заглядывает в комнату Дамиано. Тот валяется на кровати во вчерашней одежде с опутавшим его тело пальто, и пускает на подушку слюни. Картина даже отчасти смешная, но достаточно впечатляющая, чтобы каким-то шестым чувством начать подозревать что-то неладное. И на кухне, и в гостиной никого нет, но дверь на задний двор плотно закрыта, чего они тоже, как правило, не делают, поэтому Томас идёт именно туда. На одном шезлонге, прижавшись друг к другу, сидят Итан и Вик. Он видит только макушки их голов за спинкой шезлонга, но его сердце успокаивается от столь умиротворённой картины, и ему одновременно и хочется подойти к ним, и в то же время это так неловко, ведь Итан всё знает, и как теперь быть рядом с ними обоими одновременно. Всё же он подходит ближе, тихо, будто крадётся, чтобы была возможность в любую секунду пойти на попятную, но Вик резко вздрагивает и оборачивается со странной эмоцией на лице, и он бы даже не обратил на это внимания, если бы она не изменила это выражение на улыбку в ту же секунду, как поняла, что это Томас. И, с одной стороны, он рад, что она улыбается ему, но с другой его обухом бьёт по голове осознание вымученности этой улыбки. Итан тоже оборачивается и приветствует Томаса. В его глазах что-то странное, будто он сожалеет, и сердце пропускает удар, неужели Итан всё ей рассказал? Но Томас знает, нет, Итан никогда бы этого не сделал, он его лучший друг, его брат, и даже из самых лучших своих побуждений он бы никогда не сделал что-то подобное, не предал бы его. Но, тем не менее, что-то определённо случилось. И Вик, усердно пытающаяся делать вид, что всё как обычно, прямое тому подтверждение. Томас с горькой усмешкой понимает, что выглядел точно также всё это время, пока, мучаясь и не понимая, что ему делать со всем навалившемся дальше, позволял себе отталкивать ребят с видом, будто ничего не произошло. Как глупо. И как поздно он это понял. Он понимает, что пялится на них с, должно быть, наитупейшим выражением лица, но не может заставить себя улыбнуться. Хотя бы потому, что теперь точно понимает, как по-идиотски это смотрится. – Томас? – голос Итана отрезвляет. – П-привет, – Томас мнётся с ноги на ногу и не знает, куда себя деть. Будь лето, он мог бы просто прыгнуть в бассейн и в очередной раз выставить себя посмешищем, чтобы разбавить неловкость, но на улице ещё слишком холодно, и сухой бассейн зияет глубокой дырой посередине двора. – Иди сюда. Вик смотрит на него с такой теплотой, что ноги сами уже ведут его к шезлонгу. Вик и Итан двигаются, освобождая место посередине, и он ложится между ними, чувствует тепло от их тел, им так тесно на одном шезлонге втроём, но он чувствует себя в безопасности. Вик кладёт голову ему на плечо, и Томас расслабляется впервые за долгое время. – Я рада, что ты в порядке. Что. Его глаза округляются от неожиданности. Что она имеет в виду? – А, эм, извини? – голос дрожит. – Итан тебя вчера приволок в таком состоянии, просто ужас. Ты же совсем не умеешь пить, но всё равно это делаешь. Томас выдыхает с облегчением, может даже громче, чем хотелось бы, но его волнует сейчас не это. Разве Вик видела его вечером в том состоянии? Разве он был настолько пьян, чтобы отшибло память? Он пересекается взглядом с Итаном и словно читает его мысли. Да, точно. У него же была что ни на есть настоящая истерика, и в таком состоянии его почти на спине тащил Итан, снимал с него обувь в коридоре и объяснялся перед Вик, которая вышла к ним всего на секунду. Но этой секунды ей хватило, чтобы запечатлеть в память шатающегося и красного Томаса. Интерено, что ей сказал Итан тогда... И пусть. Лучше она будет думать, что он напился и всю ночь блевал, чем ревел в чужое плечо. – Да, точно, – он неловко хмыкает, – я в порядке. Точно ли он в порядке, интересуется Итан у него позже, когда они все втроём, замёрзшие, уходят обратно в дом. Вик уходит на кухню, чтобы сварить кофе, и Томас уже было хочет пойти с ней, но Итан останавливает его, легонько хватая за руку, и тихо спрашивает, как Томас себя чувствует. Хуёво, но могло быть и хуже. Так и отвечает. Итан понимающе кивает и осторожно интересуется: – А то, что я тебе написал? – Ты что-то написал? Прости, я удалил все уведомления, их было так много. Что ты написал? Итан молчит. Его лицо очень серьёзное, и становится настолько не по себе, что почти даже страшно. – Да уж, в сообщении это было проще. – Что случилось, Итан? – Я… Вчера, когда я ушёл от тебя, было уже почти утро, и я проснулся, потому что в коридоре кто-то шумел. Я не знаю, Томас, скорее всего это просто мои ненормальные догадки, и мне это всё показалось, но они были такие странные. Он тараторит и сбивается, и это так странно, потому что Итан всегда спокоен, спокойнее их всех, он отлично формулирует свои мысли и хорошо разговаривает. Томас начинает злиться, потому что не понимает, что происходит, и это так раздражает. А что раздражает ещё больше, так это то, что он, по сути, вёл себя точно также целых несколько месяцев, а принимать свои ошибки – самое поганое, что вообще есть. Это настолько тяжело. Томас хватает его за плечи и легонько встряхивает. Они словно поменялись местами. Но Томас чувствует, что этим действием встряхивает и себя самого, даёт себе мысленную пощёчину за всё, через что он заставил пройти своих самых близких друзей из-за своих эгоизма, упрямства и тупости. – Что, чёрт возьми, случилось, Итан. – Говорю же, я и сам точно не знаю. Просто то, что я видел… это всё выглядело так, будто Дамиано и Вик, они, ну знаешь, – Итан сжимает ладони Томаса своими и заглядывает в глаза, но видно, с каким трудом даётся ему это, казалось бы простое, действие. В голову начинают закрадываться странные и пугающие мысли, но он отмахивается от них, как может, потому что его психика и так изрядно пострадала всего за одно утро от всей этой рефлексии, и добивать себя так сильно не хочется. – Что? Итан, что? Как это выглядело? Они поссорились? Пожалуйста, хоть бы они поссорились. Просто поссорились. Он не хочет даже думать, не то чтобы произносить что-то другое. Что-то более сложное и страшное для него. – Нет, Томас, прости, но нет. Томас даже не слушает, что Итан говорит дальше. Ему всё равно. Он не хочет ничего слышать. Он и так всё понял. На глаза наворачиваются слёзы, но он не плачет, – своё Томас уже выплакал прошлым вечером. Он же понимает. Он всё понимает. И от этого так ужасно. И он так зол. Он никогда не был так зол. – Я не утверждаю, Томас, мне могло показаться, я мог неправильно понять. Но я должен был тебе сказать, просто обязан. Итан обхватывает его лицо руками и заглядывает в глаза. Туман в голове становится гуще, и земля уходит из-под ног. Он видит, как открывается рот Итана, тот продолжает что-то говорить, но разум не воспринимает речь. Сердце чувствует себя преданным, и хоть мозг и говорит, почти кричит, что он не имеет права на это чувство, но сейчас он не хочет полагаться на мозг. Он хочет только злиться, кричать и обвинять всех вокруг. Она так улыбалась ему утром с воспоминаниями о прошлой ночи, почему она его так мучает. Ей, должно быть, это доставляет удовольствие. Он не должен так думать, но это намного проще. Сквозь пелену в голове до него доносится голосом Дамиано: – Чего воркуете, голубки? Тот стоит, раздетый до трусов, с мокрыми волосами и полотенцем в руках, в дверях гостиной и с усмешкой смотрит на них. Красивый, привлекательный, до бесящего сексуальный. Не то, что он, Томас, с обидой чувствующий себя просто уродцем, и даже сомнений не возникает, почему именно Дамиано. Потому что вот, посмотрите. Выбор очевиден. Томас сам не замечает, как отталкивает от себя Итана и с какой злобой пялится на Дамиано. Тот выглядит помятым с похмелья, но даже в таком состоянии никто не сможет составить ему конкуренцию. Бесит. Как же он бесит. В комнату заходит Вик, принося с собой терпкий запах кофе, она натыкается на Дамиано и резко пятится назад. Тот тоже делает вид, что ничего не было, но все чувства и осознание Томаса настолько обострённые, что от него не может скрыться это довольство, промелькнувшее в глазах Дамиано при виде Вик. Проходит будто целая вечность, но Томас не может вспомнить, что делал всё это время. Он осознаёт себя и своё тело уже только тогда, когда его кулак оказывается на щеке Дамиано.