Лента, глобус и зеркало

Представлять не хочется, как бы нам пришлось обойтись, если бы он не согласился. Не прописанного закапывать на землях Англии. Почему Дезольнье решил оставить его здесь? Так бы второй аристократ покоился в саду цветов, к которому приходили бы каждый день. И жил бы Джозеф недалеко от остальных родственников — воссоединение семьи. Мы с Эндрю взяли гроб с двух сторон — закапывать. Пока идём, представляю картину, как я и француз сами выкапываем яму. Все лопаты в ассортименте Эндрю, а нам остаются ложки. — Вам есть, что сказать? — заученная от зубка фраза Эндрю. — Я узнаю, кто тебя погубил, брат… Спи вечным сном, родной… Больше тебя никто не потревожит. После погребения никаких привычных поминок не было. Мы с Эндрю отправляемся заполнять бумажки. Дезольнье же собирать вещи. За работу расплатился, как договаривались.

***

За двадцать минут до корабля я провожаю Джозефа до порта. Но сегодня домой вернётся… — Никто. — Как это понимать? — По чрезвычайной ситуации порта закрыты на неизвестное время. Приносим свои извинения. Оказывается, я ошибся. Даже неловко стало, как вчера с Эндрю высмеивал газету. Примем факт проигрыша, но что с Джозефом? — Так даже лучше, мы сможем договорится на продление житья? Я доплачу. Кажется, я успел уже пожалеть, что принялся за это дело. Будет грубо и неуважительно по отношению к утратившему. Кивок в знак согласия. — Можно на «ты»? — Да, Эзоп.

***

Всё та же зелёная комната. Джерри говорил, что травяной цвет успокаивает и настраивает на работу. Когда я просил сменить обои, даже надежды на одобрение не было. И я сдался окрасу. Сегодня к десяти прибудет покойник. До этого я свободен. Живу не один, следует сходить за продуктами. Что бы такого понравилось Французу… Сегодня на столе будет запеченная курица. Уступлю и приготовлю блюдо. Слишком тихо. Я стучусь в дверь. Взгляд встречается с учебником в жёсткой обложке. — Неужели нет нормальных книг? Действительно, нет ничего интересного — ни рассказов, ни стихов. Только заученные до корок энциклопедии. Анатомия ещё самая увлекательная. «Хорошая практика должна сопровождаться хорошей теорией», — цитировал Джерри. Хотя на фоне моих книг газета звучит поприятнее. История Англии — новая капля в грязное озеро. В этом году появилась новая тема — детектив. — Есть, ты взял с задних полок. В следующий раз возьми, что ближе. Не хочешь выпить кофе? — А чай есть? Я перевёл взгляд на кухонную полку, в которой всегда будет всё нужное. Кофе? Есть! Чай? Тоже есть! Чёрный, только его и могу пить, остальные по вкусу как разведённая моча. Целебные чаи настолько приелись, что завязал на долгое время. — Я удивлён — кровный англичанин, что не имеет в мозгах один чай. Как ответить? Дать ответный стереотип или просто согласиться? Пока думаю, само собой прозвучало «угу». Но беспокоило другое. — Почему был не против остаться здесь? Я думал, ты хочешь быстрее домой. — Всё равно не поймешь. Голос больше не звучал так уверенно, с капелькой подергивания. Ему, наверное, не хочется объяснять мне свои причины. Или легче отойти от темы. Я бы и не приставал, но звучало это, как обращение к ребенку. — В твои проблемы лезть не буду, но вот что будем делать с зеркалом? — Убрать сможем? Я кивнул. Хотя все в этом доме может довести его до истерики. Никогда не думал, что жить с кем-то настолько тяжко. Единственное, что сейчас сможет поднять настроение — яблочный пирог. Весь вчерашний вечер только о нём и думал. Там немного, но на нас хватит. На положенном месте угощения не увидел. Уже с точным знанием, кто опустошил мой тайник, я пошёл готовиться к работе.

***

— Дверь открыта! — Здравствуй Эзоп, кто сегодня? — Господин лет двадцати. Эндрю подошёл подобрать гроб, я помогаю другу. Тот спереди резко останавливается, что приводит к толчку. — Помнишь, что у тебя чаепитие? Ответ «конечно» удовлетворяет его, и мы движемся дальше. От всей суматохи память стала меня подводить все больше, и больше. У этого джентльмена не было семьи, его привезли из морга. Такие одиноко лежат где-нибудь подальше от всех. Без фотографий и цветов. Собираемся уходить, но незнакомая персона окрикивает: — Простите, здесь похоронен «Ротон»? — «Томсон?» Вы являетесь другом? — Да. Думаю, теперь бывший лучший друг, хах. Смотрю на него с незнанием, как обратиться. Видимо, на моем лице всё читаемо. «Уильям» — так преставился он. — Мистер Уильям, — продолжает за меня Эндрю. — Вы можете находиться здесь до вечера. Как великодушно с его стороны, чистый поступок добра. Я посмотрел на него своей улыбкой, он сразу поменялся в образе. Сейчас лучшее время для исполнения забытых обещаний. Напоминает, как раньше мы сидели так же, только не с чаем. — Кто знал, что в будущем мы будем работать бок об бок, — неожиданно начал. — О таком только мечтать можно. — С чего такие милости? Как бы наши дороги разошлись. Я бы продолжил раскисать, как творог. Набрал ещё больше долгов и ждал бы, когда за мной придут. А Эндрю так бы и остался дружить с камнями. — А ты случаем не обманываешь? — Это всё кофе, пей чай и будешь здоровеньким, а обещал за помощь с непрописанным. И предупреди своего гостя, что в темноту нельзя сюда заявляться. Догадывался, что всё так запущено, надо будет упомянуть это за ужином. — Ах, точно. Принёс к чаю. Как в сказках, Эндрю достаёт булочки с маком.

***

— Джозеф, где мой глобус? На привычном месте его нет. С появлением Джозефа всё поменялось местами. Порядок книг, ламп, подушек. Надоедает каждый раз искать вещь по всему жилью. — Спрятал. — Зачем? Его взгляд переметнулся на пол. — Мы с Клодом любили вместе изучать мир… Мечтали переплыть океан. И как решить эти прятки? Спрятать все вещи, оставив голую комнату? Так на кухне найдётся любимый чай Клода. — Есть что-то, что тебе не напоминает о нём? — голос сам повысился, от чего должен был звучать озлобленно. Джозеф покидает комнату, оставляя меня одного на съедение собственных мыслей. Ответить было нечего, или гордость показалась. Пусть делает что хочет, но он гость. Так пусть сохраняет гармонию. — Будто я мать, должен бегать и потакать ему. У него же горе. Эндрю слушает мои недовольства. Молчание — лучший ответ. Даже эта тишина придаёт сил найти ответ. Тишина, что всегда выслушает, не просто мимо ушей — понимающе. — Прости, снова я за старое. — Сам же говорил, что всегда выслушаю. Как насчёт чая? И вместе подумаем, что можно сделать. — Кофе будет уместнее. Начало отпускать от сброшенных слов. Должен ли я извиниться? — Тогда жди. И не вздумай курить здесь! Эндрю отодвигает стул и направляется к двери. Оставляя меня одного в своей будке. Да, попрошу прощения. Иначе нам не сжиться дальше. За грубый тон — тоже. А ведь глобус похож чем-то с зеркалом, что мы благополучно спрятали. Джерри, узнав бы об этом, наверняка зудил бы, как старый дед. Что же сейчас делает Джозеф, изливает душу? Эндрю вернулся, хлопнув дверью. Дергаюсь и выхожу из размышлений. — Спасибо, я уже пойду. Решил, что сделаю. Уходя, краем глаза замечаю, что он улыбается. Дверь открыта, вернулся. Уже думаю, что первым скажу ему. Что переборщил, или не против небольшой перестановки. Но перед собой вижу ядовитую физиономию. — Ты переборщил… Я последовал взгляду собеседника, и вижу возле ног лежачую поломку. — Ломать мой фотоаппарат — низшее бесстыдство. — Джозеф, я не пинал фотоаппарат. Меня даже дома не б-… Не успеваю договорить, как меня перебивают. — А кто? Клод? Голос Джозефа подрагивает и переходит на крик. С крика на нытье. Не решаю ничего лучше, чем обнять. Словами не помогу. — Мне жаль насчёт твоей камеры. Пока ты не починишь ее, можешь взять мою. Мой голос был максимально спокойным и тихим, так, чтобы и он смог утихомирится. — Насчёт вещей не переживай, можешь переставлять. Но глобус не прячь, пожалуйста, он тоже мне дорог. Мы сидим и просидим весь оставшийся вечер так.

***

Солнечный день, как раз к моему выходному. Хочу провести его с пользой, Джозефу тоже нужно выйти на улицу. — Что мы забыли в лесу? — Папоротники ищем. — Медицина или трата времени? — Всё вместе. Один хожу по окружной природе, почти что ползая. Джозеф оглядывает всё на своем пути, ища хороший ракурс. — Я и не знал, что возле кладбища есть лес. — Говорят, и его скоро не будет, на месте могильника раньше был большой лес. Он резко останавливается у дерева и глядит в глазок. — Тихо… Быстрым рывком отрывается от фотоаппарата. Выругавшись далеко не на английском, обращается ко мне, глядя под ноги. Лучи солнца помешали. Не удалось запечатлеть птицу на верхних ветках. — Эзоп, стой! Сейчас медленно посмотри на землю. Слушая, сделал всё, как он просил, и перед моим взглядом были папоротники. Довольный находкой приседаю, чтобы сорвать пару. Не могу назвать её полностью своей находкой, всё же и не заметил. — Ухмыляешься траве, как ребёнок, — после следует неприятный щелчок. — Хоть что-то изобразил. Добившись своего, мы возвращаемся домой отдохнувшими, вместе со своими трофеями. Как-то неловко, что его трофей — я с папоротником, но я не против. Весь оставшийся вечер обсуждали последние новости, Францию, самых странных клиентов. Даже прозвучал вопрос, на который не ответил: «Почему ты здесь работаешь?». Новая пища для ночных размышлений. От них меня сбивает тихое, обрывное дыхание. Тень брыкается под одеялом. Поинтересовавшись у завернутого клубка, всё ли хорошо, ответа не поступило. Значит, не в порядке, значит, я должен что-то сделать. В прошлый раз его успокоили объятия, может, по дому скучает. В любом случае, делаю все тоже самое. Всхлипы только усиливаются, а комок повернулся ко мне лицом. Спрашиваю, что его беспокоит, надеясь на откровение. Оно мне поступает. Недолго колеблясь, Джозеф бубнит: — Помнишь, ты спрашивал, почему я так легко согласился здесь жить? Я не хочу возвращаться домой. — У тебя плохие отношения с семьей? — Я догадываюсь, что они виноваты в смерти Клода… Последнее меня даже не удивляет, часто сталкивался с такими семьями. — Что ты имеешь в виду под «догадываешься»? — Есть люди, что очень завидуют нам, нашему статусу, — вздыхает и продолжает. — Для того, чтобы я получил наследство, родители договорились за сумму на его смерть… — То есть, так думаешь, верно? — Не думаю, уверен. И я намерен доказать это уликами! — Семье? Как ты докажешь, что это отравление? Молчание неудивительно. — Им — ничего. Они же могут хотеть и моей погибели. Точно этого хотят. Мне нельзя возвращаться домой. — Родители же не хотят тебя устранять, — выдаю свой аргумент. — не выгодно. — Не они, так другие. На этом мы заканчиваем, Джозеф беспрерывно плачет в подушку, сцепив простынь. Я смотрю на него и думаю о своём. Теперь картина складывается. Его волнение напрасно. Если узнает, точно оставит меня и уедет… Можно сказать, здесь он готовится к своей участи. На этаж выше от гроба и в десять шагах от кладбища.