Something I feel

Чуя впервые увидел ее стоящей на краю парапета. На часах стрелки тормозили где-то между четырьмя и пятью часами утра, когда легкое марево рассвета стелилось алыми полосами по разнообразным поверхностям, и свет причудливо обрезался, перескакивая с постройки на постройку, пересчитывал кабинки колеса обозрения. Море тихими всплесками едва колыхалось у самого берега — чуть заметные волны у кромки воды разбивались о разглаженный темноватый песок, на котором остались бы хорошо видные следы. Становилось ранее лето, и душа билась под ребрами, как-то правильно и естественно вкладываясь в окружающую неделимую атмосферу. Чуя, неторопливо шагая по балкону двенадцатого этажа, поддерживаемый гравитацией, неспешно думал о том, как днем Йокогама, заполненная тысячами, миллионами людей делится на такие же миллионы маленьких атмосфер, и нет в ее пейзажах и панорамах некой неделимости, целостности — днем город похож на вазу из пластикового стекла, разбившуюся в клочья, но держащую общую форму. Она, как мы уже сказали, стояла на крыше парапета, вдыхая весенний ветер. С другой стороны, подумал Чуя, как она могла дышать весенним ветром, если на дворе стояли зачатки лета, волшебный переход между маем и июнем? Это, как ни странно, проскользнуло в его голове до того, как там появилась мысль о том, что может обыкновенный человек делать на крыше четырнадцатиэтажки в четыре тридцать утра. Ему подумалось практически сразу: обыкновенный и не может. Незнакомка, замерев под стать морской глади, столь же неуловимо оставляла в себе частичку движения: короткие каштановые волосы, спутанные в легком бардаке, тихонько шебуршил ветер; она немного покачивалась, словно прибрежные маленькие волны разбивались брызгами у ее ног, и ей хотелось почувствовать, как соленая вода ласкает ступни. Странно белые руки были опушены в карманы длинного черного пальто. Накахара остановился, чуть поднимая голову. Дом, на котором она стояла, находился чуть выше и чуть западнее дома, на балконе которого стоял он. В нем распускало корни любопытство и любознательность к каждой частичке мира, какое свойственно только человеку, проснувшемуся задолго до остальных на границе времен и живущему в единении с городом, когда еще никто не тревожит его целостности, и вся атмосфера в округе, лучи солнца и прибой — все будто бы делится с тобой, пуская в круг отдаленного от мирской суеты. То было причиной, по которой Чуя, все-таки покинув свой балкон — стоит сказать, давно облюбованный балкон: зеленые побеги плюща обвивали новой жизнью железные прутья, и красные цветки гортензий в серых небольших горшочках, стилизованных под каменные, напоминали о чем-то ярком и теплом; — направился, поднявшись по стене своего дома, на соседний. Когда его ноги приземлились на крышу, засыпанную в некоторых местах бетонной крошкой, незнакомка, к легкому удивлению Накахары, не шелохнулась, оставаясь подобной морю — живой, но неподвижной. — Я уверен, что обыкновенные люди не встречаются летним утром на крышах многоэтажек, — спокойно произнес Чуя, подходя ближе и устремляя взгляд на тот же — а, быть может, и иной — горизонт, что и девушка. — Тогда, хочешь сказать, мы — не люди или мы — необыкновенные? — голос у нее оказался чуть ниже, чем Чуя мог бы себе представить голос обыкновенной девушки — впрочем, мы уже выяснили, что наша героиня таковой, по общераспространенному мнению, не являлась. Руки, при ближайшем рассмотрении, оказались опутанными бинтами. Чуя не стал отвечать на вопрос. В его мнении не было особого смысла — важно не то, что ты можешь сказать о себе. — Я думаю, — девушка снова заговорила, — о том, как птицы находят дорогу домой. После перелета на зиму. — Когда мне было шесть лет, я думал, будто они прикреплены к месту, и у них в голове есть маячок с картой, который показывает направление. Что-то вроде компаса, — поделился Чуя. — Прикреплены — то есть? Как прописка по месту жительства? — девушка несколько склонила голову вбок. — Душой. Будто бы птица неотделима от места, где она родилась, именно потому, что ее душа нашла тело в этом самом месте. И каждой такой соответствует какое-то место в мире, к которому она стремится, как по эмоциональному каналу связи. — Но это не особо практично для Вселенной. Как она не путается в таком количестве душ, — интонация у нее вышла не вопросительной, а сетующей, как если бы она посочувствовала судьбе. Накахара почувствовал себя странно, когда его околофилософию поддержали и, кажется, даже приняли в качестве ответа. Чаще всего сотоварищи рекомендовали не занимать голову нецелесообразной ерундой и фантазиями — или, если фантазии не исключаются, хотя бы заменить их на нечто более приближенное к жизни. Проговаривать нечто подобное вслух было столь же непривычно — слова казались глупыми и не несущими смысла, и это было полной противоположностью тому, к чему Чую заставила привыкнуть жизнь. Тем временем девушка покачнулась на носках, вытаскивая руки из карманов, и, развернувшись, направилась к небольшой пристройке, где был выход в подъезд. — Постой, — окликнул ее Чуя. Она остановилась вполоборота, устремляя на него взгляд коньячных глаз. — Хочешь прогуляться вниз прямо отсюда? — поинтересовался он. — Ты предлагаешь самоубийство вдвоем? — насмешливо спросила собеседница и, кажется, это была первая приближенная к общему человеческому спектру интонация, имевшая случай чрезвычайно понравиться Чуе. — Я покажу другой выход отсюда, — легко улыбнулся юноша, стаскивая перчатку. — Возьми меня за руку. В некотором роде заинтригованная, девушка вернулась, вкладывая свою ладонь в его. Руки объяло небольшое алое свечение, искорками пробежавшее по кончикам пальцев до локтя, и где-то там замерло, не способное пробиться дальше. — Не понимаю, — нахмурился Чуя. — Нет другого варианта. С крыши для меня всегда лишь два выхода, — девушка мягко отпустила руку, как отпускают смирившиеся с неизбежным, и все-таки исчезла за дверью, ведущей в подъезд. Чуя задумчиво вытащил сигарету из кармана и закурил, стряхивая пепел вниз, и в то утро ему казалось, будто солнечные лучи абсолютным чудом не слепили его, давая остаться наедине до тех самых пор, пока первые гудки клаксонов не спугнули с известного парапета нашего юношу, последнюю утреннюю птицу, и город вновь разбился на миллионы атмосфер. *** — Дазай Осаму, — выплюнул парнишка лет шестнадцати на вид, покачивая недовольно и раздраженно ногой. Старое сворованное кресло разделяло его негодование, столь же возмущенно поскрипывая от каждого движения. — Эту козу зовут Дазай Осаму. Чуя потер пальцами переносицу. В небольшую комнатку борделя, где они находились, совершенно не пробивались лучи дневного йокогамского солнца — быть может, им мешало заляпанное стекло, а может — задвинутые шторы, но тусклый свет мерцал лишь в одиноком бра, стоящем на тумбочке возле кровати. Стандартный номер, давным-давно снятый у подслеповатого хозяина сего заведения, который был только рад не отдавать проституток, — а комнаты без клиентов все еще пустовали, — был своего рода штаб-квартирой для Чуи и его подчиненных. Мичизу, один из самых близких для Накахары информаторов, сидел напротив него в том самом возмущенном кресле с докладом. — Так ты говоришь, это еще и она? — скосил на него глаза с укором Чуя. — И вы, здоровенные лбы, не можете справиться с какой-то девчонкой? — С новой главой исполкома Портовой Мафии, а не с какой-то, — пробурчал Тачихара. — С девчонкой. Чуя округлил глаза, на секунду уловив сказанное. — С новой главой исполкома? Какой черт ее принес? Мичизу поднял на него несколько самодовольный взгляд — в такой степени, в какой позволяло его положение. — Месяц назад корпорацию в руки взял Мори Огай, — озвучил и без того известный факт Тачихара, — а вместе с ним появилась девчонка. Совершенно живая легенда, но раздражающая — пиздец, — выругался он. — Одни говорят, что дочь Огая, другие — что малолетняя любовница. Ходят слухи, что она выросла со времен Йокогамской Мафии, не Портовой. Варианты от наемной заграничной убийцы до личной шлюхи главы Китайской мафии, сменившей сторону. — И какое дело заграничной проститутке-убийце до наших Овец? — резонно задал вопрос Чуя, являвшийся, к слову, статусно Королем Овец. Их шайка-лейка побитых жизнью подростков жила улицами портового города уже четыре года, и, в не столь далекие времена, в стадо Овец начал захаживать Портовский волк, изводящий и изнуряющий запасной боевой состав, что Чую, конечно, переферийно не могло не нервировать. Жизнь на улице приучила его к порядку, настороженности и перестраховке, и если волк повадился таскать овец — на случай «если» нужно было и волка прихлопнуть, и пригрозить его стае. Только, видно, у ребят Чуи с этим не ладилось. — Я не уверен, — склонил голову информатор. — «Я не уверен» означает «Я не знаю», — поморщился Чуя. — Для тебя это профессиональное несоответствие, уж извини. — Я не уверен, — повторил Тачихара, — потому что мы не можем даже ее засечь. Некоторые прозвали ее Фантомом. Что-то типа невидимого и неслышимого, — с умным видом пояснил он. — Уж догадываюсь. На лице Накахары отразилось напряжение. С тех пор, как Мори, по слухам, убил предыдущего главаря Портовой Мафии, на улицах стало чуть спокойнее, и бесконечные нападки совершенно прекратились; однако никто из Овец, терроризируемых четыре года подряд, и не думал расслабляться, ожидая какого-нибудь следующего шага этой канители. Но девчонка, которая, как ранее докладывал Мичизу, подворовывающая и без того скудные пожитки, изматывая накахаровских бойцов, была скорее похожа на укол зубочисткой в войне на мечах. Странно, непонятно и оттого — напрягающе. — Значит, вперед узнавать об этой Осаму все, что можно узнать, — сказал Чуя. — И что нельзя — тоже. Мичизу, избежав гнева вспыльчивого от настроения к настроению Короля, довольный покинул комнату. Накахара же распахнул шторы, подходя к окну; сидевшие на небольшом подоконнике две птички упорхнули — сначала одна, а позже, помедлив, вторая. И почему-то, когда юноша задумался о том, как они найдут дорогу обратно, ему пришел в голову вопрос о том, захотят ли они ее искать. *** — Мне скучно, — пожаловалась юная Осаму Дазай, отбросив маркер. Растрепанные каштановые волосы стали еще растрепаннее, а черный плащ валялся на кресле босса — девушка осталась в черных джинсах и белой майке. Маркером леди изрисовывала стены — вчера ей на глаза попалась книга по енохианской магии, и знаками она собиралась призвать Уриила. Или Азирафаэля. Или Гавриила. Или еще какого-нибудь ангела, чтобы скрасить тоску в разговоре. Глава Исполнительного Комитета Портовой Мафии — ей нравилось называть себя ГИКом, такой же несколько странной, — склонялась по кабинету босса. Мори Огай терпеливо строчил деловое партнерское чего-то там — она не дослушала ответ на свой вопрос о том, чем занимается начальник. Енохианская магия была отложена на вечер — книжка ударилась о стол босса, но он совершенно не обратил на нее внимания. Осаму, помаявшись еще минуты две, подошла к окну. — Как там твой Король Овец? — между делом поинтересовался Огай. — Он рыженький, — все, что ответила Осаму. — Он думает, что птицы привязаны к месту душой. У них есть тело, чтобы улететь, но их душа велит им остаться. — Не понимаю этой любви выражаться метафорами, — проворчал Огай, отодвигаясь от стола, с удовольствием нажав клавишу Enter. — Тебе, я так понимаю, нравится в нем то же самое? — Нет, но ты прав: это была не метафора, — улыбнулась Дазай. Мори обвел взглядом рекламу, висевшую во всю многоэтажку, стоявшую чуть восточнее прямого взгляда из панорамного окна его кабинета. На ней двое отпускали в небо голубей. «Лучшее брачное агентство в Йокогаме» — гласила надпись. Его удовлетворяло наличие хоть некой активности, кроме мозговой, в этом хрупком теле — он надеялся, что, быть может, юная глава исполкома вспомнит, что есть чувство эмоции. Но целей обычно нужно придерживаться, чтобы достигать. Дазай Осаму не должна была забывать о данном ей поручении убить Короля Овец. *** — Накахара Чуя, — задумчиво повторила она, глядя на уже знакомого нам шестнадцатилетнего парня. Мичизу, точно так же недовольно покачивая ногой, сидел на сей раз супротив мафиози, и лишь то качество отличало ситуацию от разговора с Королем Овец, что кресло, будучи новым и чуть ли не лично одобренным доскональным Огаем, не разделяло его возмущения, оставаясь столь же молчаливым на движения. — Ты не боишься, что твой главарь вышвырнет тебя взашей? — без особого интереса уточнила Осаму. Комнатка, занимавшая место в поражающем размерами здании Портовой Мафии рядом с кабинетами рядовых сотрудников, была белой, тоскливой и скромной. Окна выходили на магистраль, и из приоткрытого окна доносился уличный шум; Дазай сидела, закинув ноги на простенький офисный столик. Кресло информатора стояло напротив. — Нет, — резко ответил Тачихара, не распространяясь. — Ну и ладненько, — помахала рукой девушка, опираясь на подлокотник кресла другой и на нее же водружая голову. — Ничего больше мне не рассказывай. — То есть? — изумленно поднял брови парень. — Мне нужно было только имя. Терпеть не могу, когда люди самостоятельно представляются, — пояснила она, что, стоит сказать, было редкой щедростью со стороны ГИКа ПМ. Мичизу мысленно развел руками. Ему давали разные приказы, но чтобы нанять исключительно ради одного имени? Такого с информатором не случалось. Девушка напротив была симпатичной, но, в то же время, все вокруг дышало некой серой тоской. Было не то чтобы неуютно — скорее, его собственную неудержимую жизненную энергию и азарт в какой-то степени нейтрализовали апатичность и спокойствие Осаму. Ровно месяц назад из профессионального и личного интереса нелегкая занесла его в район Портовых, где случай свел его прямо с новой главой Исполнительного Комитета. Он чуть не осел на асфальт от шока, когда леди, которой он предложил вместе прогуляться до кафетерия, посреди разговора невзначай упомянула о своей должности. Тачихара боялся оглядываться, ожидая кучу наставленных на него лазеров и видеокамер, пока собеседница не угомонила дерганого парня, сказав, что привыкла гулять без охраны. Тем не менее, ему до сих пор кажется правильным решение не шутить с ней с той секунды, когда Дазай в некотором роде угрожающе прибавила "Мне охрана и ни к чему". Играющее детство и несколько безалаберное отношение к опасности совершенно не отменяло его смертности. — Так я могу идти? — несколько помедлив, уточнил Тачихара. — А? — поразилась девушка, сфокусировав ранее блуждавший взгляд на человеке напротив. — Ты все еще здесь? Я забыла. Расценив это за ответ, он все-таки покинул кабинет, через несколько длинных, светлых и одинаковых коридоров сбежав по ступенькам вниз, как мальчишка после учебного дня. Дазай Осаму все еще сидела на стуле, где мы ее и оставили. Из головы никак не шли кажущиеся карминовыми в лучах рассветного солнца волосы — ей образ Чуи Накахары представлялся ранее именно таким. Потрепанная зеленая куртка, потертые джинсы, атмосфера ветра в голове, срывающейся, резкой мелодии, азартной и четкой жизни. Если бы он увлекался живописью, то этюды бы выходили исключительно сочные, яркие, оставляющие впечатление, плотные и сложенные на эмоции, на впечатлении, не вьющимся, а спиралью закручивающимся в акварели. Ему бы пошла жизнь художника, думалось ей. Теплые предзакатные вечера с мутновато-зеленой в тон куртке водой в жестяной банке, кусок хлеба в кармане для голубей, дождевик. Впрочем, она никак не могла понять, отчего Мори Огай хочет убить этого милого юношу. До того, как рука нового босса поднялась на старого — а Дазай выросла в мафии, чтобы знать, как это бывает: первая смена правления случилась еще в ту пору, когда она не вылезла из пеленок — они, безусловно, обсуждали Овец, но не так, чтобы уж прям-таки угрозу. О их новом Короле Осаму услышала впервые ровно четыре года назад, когда Тачихара еще не работал по своей, очевидно, врожденной профессии, но уже имел яркое свойство замечать любые сколь-нибудь достоверные слухи и делиться ими со всеми подряд. Через человека, который знавал человека, как это обычно бывает, от далекого на тот момент от мафии Мичизу до одиннадцатилетней Осаму доползли вести о ее ровеснике, возглавившем уличную банду. Вероятно, хоть это и не совсем уж лестно признавать, именно тогда Дазай впервые ошарашила тогдашнего босса внезапным желанием так называемого карьерного роста; однако тем дело и кончилось. Судьба рыжего мальчишки, движимого собственной будто бы бессмертностью и безнаказанностью, мало интересовала юную мафиози. Поднявшись с вышеупомянутого кресла, Дазай вытащила из кармана джинс черную гелиевую ручку, какие всегда имела обыкновение носить с собой на случай внезапной идеи, сделала небольшую заметку на плотной поверхности бинта: «Письмо для Короля». И, подскочив, вылетела из помещения, успев вытащить из принтера пару листов бумаги. *** Разгоняя ногами вечерний душноватый воздух, Осаму сидела на краю бортика, огороженного низеньким забором. Ныне ей дышалось-таки летним ветром. Девушке казалось, что она смогла осознать, почему Огай хотел видеть ее охоту за Королем Овец. При большом желании, убить его было не так уж трудно — труднее было не доставлять рядовым сотрудникам мафии беспокойства от бесконечных и беспорядочных налетов портовой шпаны, которая всей оравой ни за какие коврижки не спустила бы смерть пастуха. Дазай прикрыла глаза, вспомнив эту мысль. Мягкие черты лица и острый характер Накахары Чуи сместились в иной вектор, представляя юношу не в образе художника, но пастухом. Далекий перезвон васильков, бархатные стебли мать-и-мачехи, дышащие травянистые волны поля и созданный для вида и атмосферности картины загон, и маленькие пушистые облачка овец, которые, словно собратья, вроде бы медленно и величаво плывут единой рекой по полю, а вернешь взгляд — и не поймаешь ни одной. Чуя в соломенной шляпе, солнечно улыбаясь, держал длинную, волнами изгибающуюся палку, словно сказочник; и шагал, утопая ногами в траве, одетый в хлопковую белую рубашку, заправленную в бежевые просторные штаны. И золотисто-алые переливы его волос стали закатным солнцем, уплывающим за горизонт из стаи облачков-овец. Воодушевленная этим образом Осаму, бывшая по природе романтичной в литературном понимании особой, чувствовала мягкие искорки тепла, пробегающие от кончиков пальцев к сердцу. Ноги ее соприкоснулись с нагревшимся от тепла кирпичом постройки. Здание было невысоким и близким к морю; сегодня это место было в парке, и снизу аккомпанементом доносился сливавшийся воедино детский гам. Как Дазай уже успела прикинуть, те набеги, о которых мы упомянули выше, досаждали бы своей неспланированностью и хаотичностью; в этом есть какая-то живость дворовых потасовок, как ей казалось. Но, как бы там оно ни было, дорожки приводили к тому, что Огай тайно желал юношу завербовать. Для полноты малолетних кадров наряду с Осаму, что ли, подумалось ей. Решалось как дважды два: он проверяет ее логику в ожидании услышать простейшие выводы о ценности контроля, но не полного подавления подобных йокогамских структур, налаживание коммуникации со сверстниками и, как результат, Накахару Чую, приносящего клятву верности Портовой Мафии. Не то чтобы было невозможно, но Осаму, как мы имели честь заметить, являлась особой романтичного толка — опять же, исключительно в литературном смысле, — и играть по прямой дорожке не захотелось ни душой, ни разумом. И потому она, расположившись на крыше где-то между маем и июнем, увлеченно строчила на бинтах письмо для пастуха, художника и Короля Овец; остановившись лишь на пару минут, и с той целью, чтобы, смастерив два бумажных самолетика из вышеупомянутых листов, что она успела прихватить с собой, немного творчески повлиять на наполненность дорожек йокогамского парка. *** «Сейчас бы листок бумаги» — подумалось Чуе, когда под ноги ему спикировал бумажный самолетик. Подобрав его, юноша побрел по направлению к морю. Его путь лежал через парк: плетеные каменистые дорожки увлекали, позволяя сфокусироваться на своих мыслях. Сегодня отыгралось словно по нотам: недавно они с Минори решили облагораживать молодые портовые умы, устроив что-то вроде школы для беспризорников. Здесь читателю стоит поближе познакомиться с Минори. Невысокая ростом, чуть полная в бедрах по телосложению, обожавшая носить кепки. Чуя признавал, что ее страсть к головным уборам где-то в душе им разделялась, но кепки юноша надевал лишь изредка. В раннем возрасте сбежавшая из сексуального рабства у собственного отца, но не поломанная, она сидела на крыльце, выходившим в старую подворотню; дверь, к которой поднимались ступени, была сто лет как замурована. Такой ее впервые увидел Чуя. Девочка дрожала под порывами ветра, но упорно не уходила и выводила что-то огрызком кирпича на асфальте. То было два года назад. Два года назад Накахара Чуя, бывший тогда уже полноправным руководителем, впервые протянул руку Минори, растрепанной и потерянной. Девушка, помогавшая ему с обустройством школы, выросла, угомонила бушующую в душе ярость и похорошела собой. Недавно ей исполнилось шестнадцать, но ее не смущала помощь от того, кто был на год ее младше — она не чувствовала унижения. Мино верила, что всякая ситуация в жизни слишком вариативна и обтекаема, чтобы на ней концентрироваться. Ее короткие, заправленные за уши волосы часто спадали ей на лоб, когда она наклонялась. Носившая исключительно юбки и футболки, она всегда оставалась летней и непоседливой, и в ее глазах Чуе вечно чудилось замеченное им в самый первый день их знакомства, медленно, но стойко горящее зрачками понимание. Казалось, будто Минори понимала все на свете, оставаясь беззаботной и устраивающейся под любые обстоятельства. И лишь на долю секунды в ее словах, взмахах руки или смехе можно было прочитать переосмысленную жизнь. Подобные люди предпочитают оставлять неразрешимое, депрессивное и не удовлетворяющее вне себя, отгораживаясь избирательно-проницаемой мембраной от общества, и потому их смех слышен столь ярко. Подходящий к причалу Чуя сбежал вниз по склону, подбираясь ближе к воде. Море не стало неспокойнее с той поры, как они виделись с ним утром: закат грязно-розовой полосой пролегал прямо над горизонтом, выше превращаясь в облака берлинской лазури с оттенком фиолетово-оранжевого, обрамляемые мягкой охрой с желтым кадмием. Порывы ветра разбрасывали волосы. Сняв старенькие кроссовки возле постройки в духе кабинок для переодевания, юноша пошел по песку, чувствуя, как ноги приятно утопают в прохладе. Было интересно, как песок успевает остыть так быстро, накаленный еще час назад дневным солнцем, но интерес как-то неспешно и бесконтрольно перетек в недалекое от ночного небо. Чуя с Минори, как мы уже сказали, сегодня поработали на славу. Одна из улиц, замедляющая свое течение в зеленом внутреннем дворе, служила теперь тем путем, куда, быть может, не все школьное время, но большую его часть будет стекаться вся мелочь, что была рядом с Чуей и Минори и собиралась рядом с ними остаться. Два теннисных стола служили своеобразным учебным классом — теплые мягкие зимы позволяли — перед которыми на стену дома прилаживалась доска. Две местные бабушки, жившие рядом, крайне воодушевились таким мероприятием, и бойкая, но милая Бунко, плетущая зачастую разнообразные фенечки, предложила вести географию и сексуальное образование. Она не походила на свой возраст: две тугие косы, спадавшие на плечи, и клетчатая рубашка вовсе не выдавали в ней старушку, разменявшую седьмой десяток. Ее подруга-соседка, Аи, взялась за обучение родному языку и литературе — женщина являлась литературоведом, любила ввернуть крепкое словцо и уважала спортивный образ жизни. Стараниями сего квартета сегодня у совсем еще дошкольников прошли первые четыре урока, и Чуя, чувствуя свою ответственность и гордость, не мог не радоваться. Гуляя вдоль побережья, юноша имел прекрасную возможность проследить, как желто-кадмиевые с оранжевым краски неба потухают. Парк опустел, стих шум, и только резкий свет фонарей разрезал пространство ночи. Чуя, почувствовав, как прохлада забирается под рубашку, развернулся, чтобы забрать кроссовки. Когда он снова увидел ее, она снова стояла — на сей раз, возле витиеватого чугунного забора, отделявшего возвышенность набережной от пляжа. Уже знакомая нам девушка опиралась локтями на бортик, снова совершенно не обращая внимания на Накахару, и магическим образом вписывалась белым пятном своей майки в ночную чернь — и в тот момент от щек до локтей юноши пробежали воодушевленные искорки, щекоча своей радостью и незамутненным интересом. Способность бесконтрольно уже опутывала его своим свечением. — Ты сегодня утром гулял по крыше жилого дома номер тринадцать, — склонила голову она в сторону опустившегося рядом Чуи, и по груди разбежалось теплое ощущение от того, что любопытная леди его запомнила. Хотя, подумалось Чуе наперекор ощущению, они виделись-то с десяток часов назад. Как тут было забыть? — Да, было дело, — ответил он, лишь бы что-нибудь сказать, и тут же почувствовал себя некоторым образом глупо: раз она запомнила, чего подтверждать? К тому же, утверждение звучало не как вопрос — боже, это ведь и было утверждение... Зайти дальше в своих мыслях ему не дала бинтованная рука, неожиданно влезшая в личное пространство. Мозг немного закоротило, когда незнакомка влезла в карман куртки, и на секунду в голове воцарилось лишь огромное белое поле, забитое восклицательно-вопросительными знаками. В темноте, справляясь с удивлением, Чуя не заметил исписанных бинтов девушки. — Я знала, что ты его найдешь, — усмехнулась она, крутя в руках бумажный самолетик. — Так он... твой? — с изумлением спросил Накахара. Во дела, как говорится. Откуда она только?... — Чей же еще, — пожала плечами леди, будто это была одна из самых очевидных вещей в мире. — Так ты не только жаворонок, но и сова? Я не о режиме сна. Юноша не стал формулировать речь, позволяя ей складываться интуитивно: — Как бы не сказать тривиальными словами, понимаешь. Это единение с природой называют словом "вдохновение", и мне это чувствуется совершенно неуместной оболочкой для ощущения. Девушка, развернувшись, запустила самолетик в сторону моря, и легкий налет грациозности ее движений, смешанный с подростковой открытостью и вседозволенностью, захватил все существо Чуи. — Мне импонируют слова, — ответила она. — Но импонировать — это, скорее, наиболее удачно подходить, а не нравиться. Чуя горячо кивнул. — Эти порывы... вдохновения, они меня в каком-то смысле терзают, — продолжил юноша. — Минори говорит, будто это — мечты о несбыточном, чувство свободы, желание вседозволенности. Что такое нужно оставить, пока я не потерялся в этом ощущении навсегда, — с сожалением он проследил небольшую кудряшку каштановых волос, завивающуюся к плечу. Леди, все еще оставляя Накахару в плену коньячных глаз, внимала его речь. О, что это были за глаза — в эту секунду Чуе почудилось, как бесконечная таинственная энергия пробивает его насквозь, как земное тело кажется чужим и инородным. Девушка смотрела прямо, мягко, будто составляла из себя все то, что он так отчаянно пытался найти. Радужки заставляли чувствовать возбужденный порыв, в состоянии какого и можно обнаружить себя на крыше жилого дома рано поутру, в порыве какого ты сам для себя ощущаешься не принадлежащим к этому миру. То, о чем шла речь в их замысловатом диалоге, то, чего Чуя, следуя совету Минори, так старался избегать, девушка напротив пробуждала одним мистическим прикосновением к душе. Вдохновение и чувства. То, что казалось недостижимым, то, что решетилось панельными многоэтажками, пробивалось подобно упорной травинке сквозь асфальт душной Йокогамы этой встречей. То, к чему Чуя, будучи натурой более романтичной литературного толка, также давно похоронил, как приходится сделать любому, кто поводит время своего существования среди магазинов с яркими надписями и бесконечной электроники. Она была похожа в тот момент на сказочный фантом, слишком сюрреалистичный, слишком живой для их города. — Это есть сейчас, — прошептал Чуя. Фонари рыжими пятнами стелились вдоль набережной, и взошедшая луна оставляла искристые блики на воде, где отражались лучи искусственного света, смешиваясь с природным. — Я чувствую, — ответила она, внезапно подходя чуть ближе и пробегая руками по плечам. Она, будучи почти одного роста с Чуей, без труда положила голову на плечо, и сцепила руки его спиной, ничего не объясняя. Нечто искрило, составляясь как-то правильнее, нежели было до этого. Юноша ответным жестом положил ладони на холодную спину. Они были подобны морю в ночной тьме.