Something I feel

Сердце колотилось с самого утра. Оно истязало, оно желало, ему были нипочем условности, такты и люди. Совокупности чувств, совокупности тех эмоций, какие ты на самом деле испытываешь по отношению к делам и словам — словом, всему настоящему Чуе, тому, что его представляет — безмерно хотелось, чтобы выключился свет. Фантомное ощущение замирало в локтях, заставляло мурашки разбегаться по коленям, и мечтало о том, что с головой захлестнуло юношу ночью. Мир казался слишком шумным, слишком отрешенным, привязанным к земле. Накахару Чую, подростка из Йокогамского Порта, это категорически не устраивало — все то живое, что смогло в нем пережить давление каменных многоэтажек, трепетало при неосторожной мысли о случайной ночной встрече, о том, что та смесь эмоций может повториться. Он помогал Минори управляться со вторым школьным днем, и Чую по-настоящему завлекал рассказ о китах, о лазурных берегах далеких океанов, завлекало то живое, что, встрепенувшись, вспыхивало тем, что мы привыкли называть любопытством, на лицах детишек. Но океаны сливались воедино черными красками, и киты ловили плавниками кадмиевые оттенки фонарей, а волшебная ночь не шла из головы. Мир казался не то чтобы чужим — мир оставался для Чуи привычным и прежним; ему не хватало необъяснимого Чего-То, что впустили родниковой водой в застоявшееся болото и тут же скрыли за налетом плесени и камышей. Чуя любил камыши. Но в своем болоте чувствовал себя стрекозой, которая выросла с жабами и совершенно уверилась, будто и сама представляет из себя жабу. Но вчера знакомая нам леди словно подвела его к воде и, сохраняя с водоемом дистанцию, позволила себе обронить лишь один намек, что стрекозы — вовсе не жабы, и уже только это захватило все, что в Чуе было и есть, с головой. — Эй, Накахара... -сан, — окликнул его старший из ребят, Юко, — все нормально? Юноша очнулся, словно от наваждения; дети все еще сидели перед ним. Ветер с моря заглянул в их дворик, поднимая пару страниц двух потрепанных книжек, что удалось раздобыть, и, пошерудив подолами платьев у нескольких девочек, исчез за бетонной стеной. — Я в порядке. Со сном не очень в последнее время, — в целом, даже не то чтобы соврал Чуя. — Мы остановились на Африке, правда, народ? — Ты рассказывал про озеро, — бойко ответила Клэр. Эта малышка всегда была одной из самых активных и шустрых детей, в свои восемь управлялась с пушкой, и, надо сказать, Чуя гордился ей так, как никем другим, несмотря на то, что любимчиков в их жизни и деле иметь несколько чревато. Ее светлые волосы всегда были повязаны в пару озорных косичек, заплетаемых от утра к утру Накахарой; бойкая и активная, она предпочитала велик общественному транспорту и никогда не была прочь стащить откуда-нибудь ягод. В каком-то смысле, она даже была его названой дочкой. Или младшей сестрой. — Озеро Чад, точно, — вспомнил Чуя. — На самом деле, я вычитал это однажды в новостях... Но в Африке есть один водоем. На этом континенте очень жарко, так жарко, будто взяли и в самый горяченный июльский день в центре города, на самой площади. И никакого моря! — с долей ужаса воскликнул Накахара. — Как же там живут? — спросил Глен. Ему было двенадцать, и Чуя был почти на миллион процентов уверен, что тот начинает слушать уроки только ради того, чтобы было о чем с Клэр заговорить. Но мальчик был легкоувлекаемый, и порою сам не замечал, как втягивался в то, что начинал делать ради нее. — Тяжело. У африканцев черная-черная кожа, как сажа, потому что они много на солнце находятся. И глаза узкие, чтобы песок в пустыне в них не попадал; а еще брови густые и черные, тоже с целью прикрыть глаза, — Чуя сменил положение, подстаскивая стоящую рядом табуретку и присаживаясь на нее. — Я одного такого видел, — поделился мальчик с задней скамейки, Мишель, — мы в городе столкнулись. У него и правда черная кожа! А рядом с ним шла женщина, и у нее было много-много черных кудряшек и тоже кожа темная, — с восторгом закончил он. Ребята с интересом повернулись к нему, а Чуя пропустил с ненавистью мысль о том, как бы он начистил морды тем, из-за кого эти удивительные дети остались на улице. Нет, и, как бы там оно ни было, что бы про них ни говорили, Накахара Чуя любил свою семью. Ценил каждого ребенка, какого еще можно спасти от злобных городских улиц, от мародерства и ментовки в двенадцать, от паршивых наркотиков, дрянного виски и поганой жизни. Тухлые бычки от сигарет, незавязанные презервативы с застывшей спермой, раскиданные по подворотням, стылый запах отчаяния и ужаса пробирали до мурашек, до контрастного с этим солнечным днем отвращения. Больше всего на свете его страшил момент, когда он смог бы подумать, будто не уберег этих детей, не спас от того, через что прошел сам, к чему прикасалась его оголенная, живая, искрящаяся душа. У него не было ни цента за душой и ни лучика надежды на завтра в кармане, но эти дети ворошили в нем самое светлое, самое сокровенное. «Как и Она» — вдруг проскользнула, отрезвляя, мысль. — Так что там с озером, Чуя? — переспросила Клэр. — Оно исчезает, — тут же ответил Накахара. — Раньше, еще в прошлом веке, когда не было телефонов и каруселей, как в парке, путешественники ездили с путевыми заметками, которые писали на бумаге. И каждый новый маршрут говорил о новом местоположении озера. — И как же так? — Глен постучал, перебирая, пальцами по скамье. — В Африке есть очень большая пустыня — как много раз наша Йокогама и даже немного больше, — Чуя поднялся со стула, махнув рукой. — Называется Сахарой. И там, среди песков, это самое озеро. Из-за ветра, надувающего песок, и из-за жары озеро высыхает, становясь меньше. Как во время отлива моря вечером, видели? — спросил он. — Еще остается мокрый темный песок. Мы там палочками с Мишель рисовали, — поделилась Клэр. Мишель согласно кивнул, а на лице Глена отразилось такое недовольство, будто ему предложили съесть лапшу с выросшей на четыре сантиметра плесенью. Чуя постарался не смеяться, глядя на них. — Да, именно так, — подтвердил он. — И таким образом граница у озера меняется. Проезжающие видят воду уже в другом месте, не там, где она была раньше. И поэтому его называют путешествующим. Или исчезающим, — закончил Накахара. Он ожидал парочку вопросов или еще чего-нибудь, собираясь сесть на стул обратно, но заметил, как дети встрепенулись, и их внимание направилось в противоположную от Чуи сторону. Он обернулся, замечая не так далеко машущую ему фигурку девушки в юбке. — Минори! — крикнул Юко, приветствуя их названую маму. Клэр вскочила, подбегая к девушке и обнимая ее, а за ней подключились и остальные. — И я рада вас видеть, — Мино поцеловала в макушку Юко, который прямо-таки засветился от этого. Его черные темные волосы выделялись на фоне ее каштановых. Чуя подошел последним, тоже обняв подругу. — Надеюсь, он вас не сильно утомил? — А по нам так заметно, да? — пошутила Клэр, заставив Мишель с Гленом засмеяться, а Чую с Минори — перекинуться понимающими взглядами. — Тогда оставлю вас на попечительство Мино, — Накахара отсалютовал двумя пальцами. — Не скучайте! Дети вразноброс помахали ему руками, Минори улыбнулась, и он почувствовал, как душа мягко шелестит незримыми ветряными крыльями, мысленно укрывая его семью теплом. *** Осаму скатилась по стулу вниз, поднимая вверх руки. Мори с присущим ему оскалом улыбнулся, все еще продолжая окидывать поле битвы практически отеческим взглядом — с гордостью и любовью. — И все-таки шашки — то, в чем тебе меня никогда не переиграть, — обронил Огай. Осаму поморщилась. — Играть в шахматы куда интереснее, и в них ты меня не сделаешь. — Но иногда нужно уметь чередовать. И менять отношение к сложным и продуманным ходам, девочка моя, — мужчина ссыпал белые и черные кругляшки в коробку, закрывая ее. — Как ты любишь говорить, когда заканчивается игра, и пешка, и королева оказываются закрыты в одной коробке. — А эмоции, испытанные во время игры, остаются закрыты в твоей коробке. И там либо проигрышные пешки, либо победившие королевы, — тихо, будто бы не совсем голосом и не совсем здесь, возразила Осаму. Мори не позволил себе серьезно реагировать на заявление, оставляя эту реплику повисать в воздухе, но в тот момент в его душе на секунду подпрыгнуло целое цунами. Все-таки Осаму Дазай была его единственным другом. И подобные заявления, подобные намеки на чувства, пробуждали в нем надежду — и вот уж чего-чего, а ее мужчина научился опасаться и избегать. Девочка, помедлив еще немного, соскользнула с кресла и исчезла за прикрывшейся дверью. Огай остановился, со вздохом подходя к окну. *** Мужчина передернул плечами, запахнутыми во вроде бы теплый, но плохо греющий плащ. Короткие и ломкие темно-ультрамариновые волосы были чуть более благоразумно спрятаны под шапкой — впрочем, он все-таки не рассчитывал ждать так долго. Ему, сделавшему пластическую операцию, ему, сбегающему от коллекторов, от банков половины мира, от, он был уверен, величайшей финансовой ямы в истории мироздания — ну, разве что, американская великая депрессия? — совершенно не следовало находиться здесь, и все-таки вот он, тридцатилетний Мори Огай, мерзнет перед крыльцом могущественной и не то чтобы легальной Йокогамской Мафией. Ему предложили вступить сюда анонимно — нужные звонки, нужные люди, немые координаты. И он не собирался качественно похерить оставшийся шанс на жизнь. Наконец, дверь распахнулась — маленькая кудрявая голова высунулась прямо под ветер, громко крикнув: "Заходи!" и тут же скрылась обратно. Удивленный сразу, скажем, четырьмя вещами как минимум, мужчина поспешил подняться по ступенькам. — Привет! Это место — Портовая Мафия. Я тут живу, — девочка лет пяти лучезарно улыбнулась вошедшему Огаю и серьезно протянула руку. — Осаму, сколько раз мне говорить: Йокогамская Мафия. Не Портовая, — к ребенку подошел мужчина, потрепав ту по волосам. Он был действительно высокого — уж точно выше самого Огая — роста, его усталые глаза в уголках разбегались гусиными лапками. Несмотря на общую официальность организации, он спокойно разгуливал в джинсах и светлой рубашке в полосочку, где на груди выделялась подвеска с кобальтовым камнем. — Ну пап! — возмущенно сказала девочка, — Портовая звучит лучше, ты и сам это знаешь! Вот как, подумал Огай. Портовая... Йокогамская Мафия — и в главном коридоре его встречают отец с пятилетней дочкой. — Меня зовут Огай Мори, — посчитал нужным представиться он. — Да, точно, я знаю. Мне докладывали, — уточнил мужчина. При чуть более долгом рассмотрении на острых скулах можно было заметить легкую щетину. — Вы поднимайтесь, раздевайтесь, вам на второй этаж и налево по коридору. — Извините за, возможно, некорректный вопрос, но... — Огай на секунду замер. Но он не успел продолжить, как девочка привлекла внимание, подпрыгивая и с улыбкой вещая: — Мой папа — Глава Портовой Мафии! Ты это хотел спросить, — не спросила, а, скорее, уточнила она. Мори, нужно сказать, поразился — как и любой бы на его месте. — Откуда знаешь? — Это очевидно, — с удовольствием пояснила, насколько мужчина запомнил, Осаму, — ты приходишь к нам, и какой-то чувак в джинсах говорит тебе, куда идти и что делать. Тоже, небось, ждал, что мы всех приветствуем по Данте? Вот и стало тебе интересно, а кто это вообще. Папа девочки усмехнулся, переглядываясь с Огаем, и пояснил: — Да, она всегда такая. На всякий случай решив ничего не комментировать, Мори вежливо кивнул и отправился по ступенькам туда, куда указали. Однако нельзя сказать, чтобы все это дело не вызывало, скажем, интереса — его зацепила и легкость, с какой девочка говорила, и сообразительность, и некую наглость, озорливость. Принятие факта, что ее отец — буквально глава криминального мира города. С сожалением он успел подумать о том, что его собственная дочь, избалованная им же самим малолетняя сучка — и, как бы ему ни хотелось вымолить у Бога за это прощения, другого слова на ум не шло — закатила бы скандал. Не потому, что торговля наркотиками запрещена, не потому, что дела, им совершаемые, противоречат ее моральным принципам. Лишь по причине того, что похвастаться таким статусом папочки не выйдет в школе, и нельзя будет самой баловаться травкой — и будь Огай навечно проклят, раз его ребенка заботили только эти вещи в жалкие четырнадцать лет. Будь возможность, и он бы костьми лег, чтобы защитить своего ребенка от той судьбы, которая с ней случилась. А потому маленькая Осаму вызывала стойкое чувство чего-то утерянного, чего-то отпущенного слабыми пальцами умирающей личности. *** — Он пишет о России так, словно у них есть какая-то непонятная цель, — Осаму подняла кружку с чаем. В небольшом кафе с окнами, выходящими на море, дул прохладный искусственный ветер и доносился шум из парка. — Будто вся страна несется куда-то, особенная, необычайная... связанная единым духом. — Похоже на целую теорию заговора, — кивнул девушке сидящий напротив юноша. У него были темные густые волосы, несложное, но задумчивое лицо, веснушки на носу — и та самая аура отеческой любви, какая присуща спокойным, загадочным людям. — И не говори, Сэт, — улыбнулась Осаму. — Иногда я начинаю бояться Федю. Солнце на пару секунд пробежало по их столу. Сэтору зажмурился — густые темные брови сошлись на переносице, и он напоминал Осаму ее отца до боли, до тоски, какая живет глубоко и всегда появляется неожиданно. — А как дела у твоего Короля? — поинтересовался юноша. Он допивал молочный коктеиль, собирая трубочкой пену. Дазай перевела взгляд на море. На ту самую набережную, на те же фонари, на совершенно иные чувства по отношению к ней — и пыталась рефлексировать. Волны сегодня нервно бились о песок, бушевали неспокойно — тот тип погоды, когда крайне солнечно и ветрено одновременно. К вечеру хлынет гроза. — Я понимаю, что Огай хотел сделать, — начинает девушка. Сэт — один из самых близких друзей для нее, и его подчас неосторожные, туманные советы выталкивают на ниточку в темноте, и потому Дазай рассказывает. — Он хотел пробудить во мне эмоции после... — юноша кивнул, мол: понимаю, продолжай, — и отправил его убить. — Ты должна была понять, что здесь что-то нечисто, заинтересоваться, проверить, — договаривает Сэт. Он всегда говорил: если не можешь разобраться с маленькой деталью картинки, отойди на несколько метров и посмотри в целом. И проблемы в жизни решал так же — пересказом с самого начала. — И проверила, — подхватила она, — поговорила с ним. Дважды, — добавила леди. — И есть какое-то но. — Есть, — Осаму поднесла руки к голове, зацепив пальцами волосы от корней, поправила пряди. Провела пальцами по белоснежным бинтам. — Он ни за что не пойдет к нам добровольно. — И, дай угадаю, ты не спрашивала его об этом, — усмехнулся Сэтори. — За кого ты меня держишь? Покачав головой, Сэт сложил пальцы в замок. — У него семья. У него дом. И у него есть то, что я зову вдохновением, — быстро добавила Осаму. И, казалось бы, простое слово — но что за перемены оно вызвало в юноше! — Ты говоришь о... о том самом ощущении? О единственном, что от Него осталось, об этом? — он шокированно откинулся на спинку диванчика. Осаму развела руками в жесте "сам понимаешь", снова пробегаясь взглядом по набережной. — Когда я смотрела в его зрачки, — тихо начала Осаму, — я слышала горы. Я слышала скрипку, срывающуюся вниз, шелест травы, орошенной росой поутру, слышала живое, настоящее, ты понимаешь? Я чувствовала стрекот кузнечиков и шепот змеи, ползущих по моим рукам. Я чувствовала — представляешь это? И мир вокруг резко сузился до слов. Дазай прикрыла глаза. — Когда мы стояли рядом, пело небо. Остатки чувств, остатки эмоций, остатки всего, о чем я забыла. Все, что я есть, собиралось воедино, плененное музыкой его движений, склеивалось в целое, скреплялось навечно, как змеи послушно стелятся под дудку заклинателя. Она мечтает сейчас. Моя душа, — пояснила Осаму. — Она трепещет, и я могу знать, могу сказать с уверенностью, как по совокупности всего, кто я есть, по любви к родителям, по, скажем, бесконечным запискам на руках, бегут горной рекой впечатления. Каштановые волосы все еще трепал ветер. За окном медленно кучковались, густились тучи, забегали за горизонт. Сухой асфальт начинали колоть капельки дождя. — Ты это отпустила, — напомнил Сэт. — Давай, возьми меня за руку. Я напомню. Девушка послушно протянула ладонь. — Когда тебе было шесть лет, — он заглянул в глаза леди, — очнулась твоя способность. Припоминаешь? Она кивнула, немного дрогнув; за стеклом резко похолодало. — Твой отец, Глава еще Йокогамской Мафии, принимал Мори Огая в свои ряды. Так? *** Тридцатилетний Огай сидел в кабинете, куда его отправил странный мужчина в джинсах. Вскоре дверь открылась, и он уже было напрягся — но вместо строгого и мужского голоса его спросили: — Будешь чай? На пороге стояла та девочка. Ее юбка едва доставала до колен, заклеенных пластырями, и небольшие белые чулки сползали вниз по лодыжкам; в руках она держала заварочный чайник. — Не откажусь, — осторожно ответил Мори. Что ж, если ее отец подмешал туда яд, так тому и быть, запоздало успел подумать он. Не ясно, зачем, не ясно, почему, но он чувствовал угрозу — но только не от девочки. — Тебя зовут Осаму, верно? — уточнил он. — Да, Осаму Дазай, — она уверенно залезла в ящик офисного стола, вытаскивая пару кружек. — А мой папа — Изаму. — У вас похожие имена, — заметил мужчина. Девочка, разливая чай, ответила: — Маме нравилось. *** Хотя Осаму впала в некоторую прострацию, Сэт потряс ее ладонь, переспросив: — Так? — Да, — со вздохом ответила леди. — И Мори Огай был тем, кто стал твоим лучшим другом. Даже после того, как убил твоего папу. Девушка подняла взгляд, сталкиваясь с чужими зрачками. В них читался вопрос. — Верно. *** — А где твоя мама? — поинтересовался Огай, пробуя чай. Он был зеленым — предположительно, молочный улун. — Прекрасный чай, к слову. — Спасибо, — ответила Дазай. Она забралась на рабочее кресло и пододвинула вазочку с конфетами по направлению к мужчине. — Попробуй, они вкусные. Не отказываясь, он вытянул конфетку, думая о том, ответит ли она на первый вопрос. — Моя мама на задании, — внезапно, словно прочитав в согнувшихся бровях эту мысль, сказала Осаму. — Не рекомендую в ее зоне слышимости или видимости говорить или даже думать что-то плохое в мою сторону. Или в папину. — Понял, принял к сведению, — ответил Огай, улыбнувшись с затаенной тоской. — Папа сказал, чтобы я побыла с тобой, пока он занят. Его вызвал мужчина в черном костюме. Мне кажется, не стоит доверять мужчинам в черных костюмах, — поделилась она. — Определенно нет, — усмехнулся он. — Есть идеи, чем займемся? Огай ожидал, что девочка предложит провести экскурсию по Йокогамской Мафии или что-то в этом роде, однако, встав из-за стола, Осаму спросила: — Напишешь со мной пару строчек? *** — И твои чувства начали выгорать. Ты забыла, что такое эмоции, Огай думал, будто это депрессия или еще что в голове. Он не понимал. — Не понимал, — эхом отозвалась Осаму. — На самом деле, твой отец оторвал от твоей способности Созидание. И отдал на эксперименты. С тех пор ты могла только останавливать способности: ни поглощать, ни создавать. *** Огай взлетел по уже приевшимся ступенькам Мафии. В голове хаосом стучались разные мысли, сталкиваясь друг с другом, доводя сходящее с ума сердце, доводя горящие легкие. — Осаму! Осаму, девочка моя, отзовись! — он влетел внутрь горящего здания. Железо и бетон опорных балок крошились, пожираемые черными длинными пальцами копоти и сажи, воздух выгорал. Сквозь пелену на слезящихся глазах, он пытался выцепить ставшие практически родными за эти пять лет каштановые непослушные волосы. — Мори, ты? — донеслось из-за поворота. — Иди сюда! Живее! Паника смешалась с облегченным вздохом — и он молился, чтобы его не ждало ничего страшного за тем самым поворотом. Помимо, конечно, полыхающего здания Йокогамской Мафии. — Он не двигается, — по измазанной в саже шее девочки стекали слезы. Та ее истерика — самое большое на памяти Огая проявление чувств с поры их потери — надолго отложилось в памяти мужчины. — Сделай что-нибудь, Огай, папа не двигается! На полу собственного детища, в одном из догорающих коридоров Мафии, лежал человек, успевший стать для Мори лучшим другом. Лежал тот, за кого он отдал бы свою жизнь, будь она кому-нибудь нужна — тот, кто подарил дом, семью и прекрасную Осаму. Потрясенный, разбитый, уничтоженный. Он подхватил на руки кричащую девочку и, молясь дожить, понесся к выходу. Второго ноября две тысячи третьего года, после атаки террористической организацией, Мори Огай принял решение взорвать Йокогамскую Мафию вместе с находившимся в ней создателем и его дочерью. *** — Дальше ты помнишь пожар, — продолжил Сэт. — Тебе десять, и твой отец умер по приказу Огая. Твоя мама исчезла. — Умерла. Если она сбежала, то для меня она умерла, — тихо произнесла Осаму. — Ей не стоило бросать Его и меня. — Как считаешь, — примирительно согласился юноша. — Ты оправилась от трагедии, смирилась и начала строить с Огаем Портовую Мафию. *** — Мы будем жить здесь? — спросила Дазай. Просторная квартира на тридцатом этаже, занимавшая его половину, широтой панорамных окон выходила на йокогамский порт. Светлые стены, кухня-остров и зелень на подоконниках походили скорее на жилище миллионера-банкира, чем на дом основателя Мафии и его названой дочери. — Будем, — ответил Огай, затаскивая две коробки разом. — На подоконниках есть камелии. Тебе нравится? — Наверное, да, — пожала плечами Осаму, держа в руках табличку с надписью "Время служит, но не существует". — Молоток есть? *** — Я помню. Наша квартира, — вздохнула Осаму. — Мне в комнате убраться бы. — И ты смирилась с тем, что не чувствуешь эмоции. За те пять лет, что вы поднимали с колен разворошенную организацию, за четыре года до этого, когда ты перестала ощущать реальность, потеряв эту возможность с частью способности, забранной твоим отцом — скажи мне, разве не прошло достаточно времени, чтобы отпустить? Девушка горько вздохнула — за окном хлестал ливень. Колокольчик на двери кафетерия стукнул несколько раз, поглощенный шумом дождя. — Прошло. — Тогда верь мне: надежда бывает смертельно опасной, — вкрадчиво сказал Сэтори, и, как Осаму поняла, на прощание. Он встал из-за стола, побуждая ее сделать то же, и обнял. — Не думай об эмоциях. Оставшись в одиночестве, леди нагнулась за своим рюкзаком и провела рукой по запечатанному конверту. Как бы там ни было по поводу чувств, у нее оставалась пара незаконченных дел.