Morte, tormento, tempesta

Giorgia, Marco Mengoni — Come neve Francesca Michielin — Io non abito al mare

Джорджия Тодрани появляется из ниоткуда прямо перед Марко, который как раз отходит от кулера (не то что бы ему надо пить, но это хорошая возможность отвлечься от дел и напомнить себе, что так он должен вести себя в мире людей). Как всегда, простая, но элегантная, облачённая в белое. И внезапная — как снег на голову. Come neve. — Привет, Марко. — Привет, — он отпивает из бумажного стаканчика. — Чем обязан? Сначала думает — по работе. Но ореховые глаза Джорджии слишком мрачны. Значит, догадалась. Марко дивится, как быстро распространяются слухи; впрочем, нет, неудивительно. Их недавнюю перебранку с Морганом, слышную изо всех отделов сразу, можно разобрать на цитаты. — Не хочешь прогуляться? Внутренний переводчик Марко транслирует её фразу как «нам надо поговорить». — Конечно. Только сигареты возьму. В мире людей Джорджия не курит, не пьёт и, по слухам, даже не ест любимый шоколад. Вредно для голоса, говорит журналистам — ведь Джорджия относится к своему голосу как к самому чуткому инструменту в мире, который требует тонкой настройки. Но здесь и сейчас она не возражает против того, чтобы курил Менгони. Марко старается направлять дым в другую сторону, пока выкуривает сигарету — которую за несколько дней, уже не помнит. Когда он станет смертным, дым будет вредить ему намного сильнее. На берегах Сицилии даже вечером жарко и душно. Наверняка католический ад придумали сицилийцы — убрав из него море, песчаные пляжи и обточенные временем скалы. Закат сегодня непривычно золотисто-розовый, как перья фламинго, и в его лучах волосы Джорджии кажутся каштановыми. Она идёт чуть впереди по пустынному пляжу, и на её ступни накатывают волны. Марко — поодаль, докуривая вторую сигарету. Окурок не бросает в песок, как не совсем умные смертные — растворяет в воздухе, пусть и энергия почти на пределе. Вдали вздымается к холмам пережившая многое, невозмутимая Мессина. По преданию, стоит на скале, а та — на колоннах: одна прочная, другая с трещиной, третья совсем разрушена. «О Мессина, Мессина! В день печальный поглотит тебя пучина…» — Значит, ты уходишь? Джорджия равняется с ним, смотрит пытливо. — Да, — сначала неуверенно, потом твёрже отвечает Марко. — Да, ухожу. — И ты, Брут, — Тодрани явно расстроена. — Сначала Кьяра, потом Джузи, теперь и ты. — Таков цикл жизни, — Менгони пожимает плечами. — Ты сама знаешь. Джорджия — демон перемен. Сама идея «перемен» настолько объёмная, что ангелы и демоны долго разрабатывали систему должностей, которая устроила бы всех. Тодрани достались перемены внезапные и негативные, искажающие жизнь смертных к худшему. Ей бы родиться ангелом, думает порой Марко, ангелом перемен незаметных или, напротив, крайне радостных — ведь Джорджия, несмотря на происхождение, вполне мила и спокойна. А потом вспоминает известную китайскую пословицу и понимает относительность концепта изменений. Чтобы ты жил в эпоху перемен. Не то что бы Марко тесно общался с Джорджией, но им часто приходилось пересекаться. Любопытство и перемены идут рука об руку. А ещё у них есть песня, одна из тех, которыми он по-настоящему гордится. С клипом по собственной идее: помнится, съёмочная группа удивлялась, почему им не холодно. Марко и Джорджия лишь улыбались, зная: энергии не страшен ни снег, ни лёд. Тем более что лёд умеет таять. — А твоя девочка знает? Марко морщится: — Она не моя девочка, Джия. — Поэтому ты так обречённо на неё смотришь, — смеётся Джорджия, потом становится серьёзной. — Это нормально, Марко, поверь. Не совсем дозволено, но… и не чуждо. Маяк вдали интересует его сильнее мыслей о Франческе. Или нет? Возможно, она где-то поблизости, если не занята делами — как его ангел-хранитель. На ум приходит Io non abito al mare, ведь Франчи и правда не живёт у моря. Voglio vedere se mi stai ascoltando, se mi stai ascoltando… Марко прислушивается к ней, ему правда интересно, но услышать целиком пока не может — Франчи соединяет в себе множество вещей одновременно и олицетворяет что-то всеобъемлющее, то, к чему он пока не готов — но уже начинает прозревать. И кажется, что все вокруг слышат Микьелин, кроме него одного. — Разве ты так и не понял, кто она? — допытывается Тодрани. — Ты удивишься, Джия. — Да ладно! — Джорджия искренне поражена. — Серьёзно? Марко, она с тобой восемь лет! И ты так и не узнал?.. — И никто из вас так и не удосужился мне сказать! — ворчит в ответ Менгони. — Сложно не догадаться… Марко, ты меня поражаешь. — Скажи мне, — Марко почти умоляет: они с Джорджией не друзья, но, может быть, ему повезёт. Однако Тодрани в ответ на просьбу скептически вскидывает брови: — Нет-нет, любопытный. Ты сам должен понять. Ну или запрос к ангелам оформи. Если успеешь… Не успеет. Да и связываться с небесной канцелярией себе дороже: иногда кажется, что бюрократии в ней больше, чем в земной Италии. Губы снова обжигает светом, как несколько дней назад. Чтобы заглушить чувства, берёт очередную сигарету, и на этот раз Джорджия не отстраняется. Окончательно ли он принял решение? Марко представляет себе старинные весы: на одной чаше лежит бессмертие, неувядание, способности, недоступные ни одному смертному, любимая работа. Рисует в мыслях офис: настенную карту Италии, на которой подсвечиваются локальные конфликты, стук каблуков Леванте и вкрадчивую ухмылку Акилле, недовольные крики из кабинета Моргана, сплочённую команду своих подчинённых (а ведь кто-то из них займёт его должность!). На ней же сидит Франческа, беспечно дергая ногами в воздухе, с полной миской абрикосов и черешни. А на другой чаше весов лежит огромная, всепоглощающая скука. Она растёт час от часу, не заглушаемая ни музыкой, ни портретами, ни подкастами, и вскоре съест Менгони совсем, если только он что-нибудь не придумает. Удивительно, как быстро он ей поддался! И ради чего? Он знает глубину моря у мыса Фаро, но не знает, как это — жить в смертном теле. Интересно, что может знать о скуке Джорджия? В её жизни — и земной, и демонической — всё течёт если не стабильно, то хотя бы спокойно. Неужели её всё устраивает? Франческа говорила раньше, что демоны любопытства, сомнения, предвкушения наиболее уязвимы для скуки и часто уходят к смертным, пытаясь разрешить конфликт. Решит ли это его проблему? Под носок туфли попадается камешек, и Марко отшвыривает его подальше. — Ты должен знать, Марко, — Джорджия в последних лучах заката кажется грустной — а может, так оно и есть. — Ты всегда сможешь обратиться к нам за помощью. Мы своих не бросаем. — Спасибо, Джия. Про себя думает — точно так же он помог Кьяре в час нужды. Демоны не забывают тех, кто когда-то к ним принадлежал. Как Марко и говорил — бывших демонов не бывает. Небо Сицилии быстро выцветает в сумрачно-синий, и ветер с моря дышит ночным холодом. Марко смотрит в спину Джорджии, идущей по волнам, и надеется, что ни о чём не пожалеет.

***

Они возвращаются в офис за полночь, выговорив всё, что могли, лучше поняв друг друга — а может, окончательно запутавшись, Марко не знает. Спина Марко запоминает лёгкость объятий Джорджии, которая, захватив несколько документов со стола, сразу телепортируется домой в Рим. Да, они с Джорджией не друзья — но сегодня смогли друг другу довериться. Растопили лёд. Марко заходит в отдел и сразу же видит Моргана. И понимает, что он снова по его душу — ведь демон злорадства стоит у его стола, напряжённо обмахиваясь чёрной папкой. Папкой с делом Менгони. — Где тебя носило? — сквозь зубы цедит Морган, когда Марко подходит. — В чём дело? — парирует Марко. — Не отвечай вопросом на вопрос! — вскипает Кастольди, но быстро берёт себя в руки. — Лоредана рассмотрела твоё прошение. Она назначила тебе встречу. Марко чувствует себя картой мира, которую находчиво перевернула Австралия. И может только смеяться в лицо Моргану, чувствуя, как медленно уплывает реальность, которую он знал с самого рождения. Уплывает по его же просьбе. Начинается. Ecco l'epilogo.