Morte, tormento, tempesta

Francesca Michielin feat. Elisa — Yo No Tengo Nada Diodato — Che vita meravigliosa

Реки не беззвучны. Элиза слышит течение Бренты, слышит так явно, как если бы была сейчас в центре реки — плыла по ней. Брента жалуется, бежит и поёт одновременно, словно душа смертного, заключённая в зеленоватой воде. И точит Понте Веккьо, кидается на мост, что кое-как сдерживает её непрестанный бег. Элиза видит магию, что выходит из-под рук Франчески — светло-золотистую, нежно блестящую на кончиках пальцев. Хотя Франчи не делает ничего, что могло бы отнять энергию — она просто сидит у реки и поёт, и Элиза качается в такт, иногда подхватывая их песню — песню с последнего альбома. Se esplode una stella, non darle mai nome Ti cerco, mi trovo, sai dirmi tu dove… «Если ты знаешь, чем всё закончится — не говори мне». Элиза не может поверить, как была права, когда писала эти строки в соавторстве с Франческой. Она не пророчица и не авгур, но почему тогда всё, что написали они с Микьелин, сбывается здесь и сейчас? Бассано-дель-Граппа купается в солнце. Золото скользит по тёмно-красным крышам, каменным стенам, кронам-зонтикам по берегам реки. Может, его разлила Франчи, нечаянно потратив больше энергии, чем нужно? Элиза вглядывается в лицо ученицы, но ничего плохого на нём не видит. По крайней мере, сейчас. Ведь Франческа всегда отдаёт больше себя, чем нужно — в личных делах, в творчестве, в долге ангела. К этому старому городу в Венето у неё давно сильная привязанность. В конце концов, по легенде здесь Микьелин родилась и выросла. Они так долго продумывали каждый аспект её «земной жизни», сплетали воедино разные имена, истории и предпочтения, что Франческа вросла в придуманный образ. Сильнее, чем рассчитывала Элиза. Заметки её блога могут быть не до конца правдивы (не может у существа из энергии и света быть родственницы Реденты, умершей через десять дней после девяностолетия; вряд ли оно помнит утренние будильники и дедушку, что собирал в саду виноград). Но Элизу каждый раз бросает в дрожь, когда она их читает. Спокойствие летит к чертям. Перемыкают лампочки. Франческа пишет как вдумчивая смертная — или приземлённый ангел. «Я хочу писать о жизни так, будто мне действительно двадцать пять, а не в несколько раз больше; словно я юная девушка, певица, актриса, познающая каждый аспект жизни и присваивающая его себе». Сначала Элиза думает, что Франческу надоумил её подопечный-демон. Тот самый, сующий везде свой нос, вселяющий в сердца людей смуту, что издевательски зовётся «любопытством». Тот, что у каждого смертного выцепил их «риф», вещь, что определяет основу их жизни — а свой не выдал. Конечно, они знакомы, как и многие на итальянской эстраде. И Элиза прекрасно знает, что Менгони не совсем комфортно в её обществе — лишь во время работы она приглушает энергию. В остальное время она не намерена давать демонам расслабляться и бедокурить. Но потом Тоффоли понимает, что демоны ни при чём. Здесь замешано чувство гораздо выше интереса. Элиза подпевает чуть ослабшему голосу Микьелин, задаёт тон — Франческа застенчиво улыбается, смотрит с такой благодарностью, что она чуть колеблется, уходя выше, чем нужно. Брента шипит и кусает камни, подбирается к подолу платья Элизы. Татуировка-цветок на плече болит и ноет, будто прорастает корнями внутрь тела Тоффоли. Будто сделана была лишь вчера, а не много лет назад. Mi fermo a soffiare via l'energia che sale fitta, fitta Volevo parlare, ma poi stavo zitta, zitta Она глядит на короткие волосы Франчески, что обрамляют её лицо волнистой шапочкой, на причудливые серьги-кольца и ногти в оттенках сиреневого и зелёного. Хочет сказать, насколько Микьелин чудесная и как ей, Элизе, повезло быть её наставницей, как многого они достигли вдвоём — но вместо этого говорит только то, что не потеряет смысл: — Никогда не теряй себя, Франчи. Девушка умолкает и внимательно смотрит на Элизу. — Ты олицетворяешь очень сильное чувство, — сердце Элизы готово разорваться — она не хочет отпускать её, совсем. — И ты не утратишь его, когда уйдёшь. Не забывай его. Этой фразой она и отпускает. Говоря словами Франчески, она — виноградинка, что упала с грозди. «Виноград, который уже не виноград, и вино, которое уже не вино». Элиза соединяет ниточки, пытаясь понять, что общего в ней и её демоне; откуда вдруг желание уйти, сняться с места, покинуть? Глядя на разгладившуюся складку на лбу Микьелин, понимает: девочка предназначена для перемен. Сама себе спальный мешок и рюкзак за плечами. Настало время очередной перемены, к которой она готовилась давно — дольше, чем её демон. «Я не уверена, что до конца понимаю то чувство, которое олицетворяю», признаётся пару лет назад Франческа, сидя в машине; дворники омывают лобовое стекло, а по нему несутся потоки первого летнего ливня. «Мне кажется, что для того, чтобы понять его, нужно быть отчаянным, свободолюбивым и — вполне вероятно — смертным». И если тогда Элиза отмахивается от её слов, то теперь она всё понимает. Франческа не живёт у моря, но море, нетерпеливое и любящее, всегда было с ней. Франческа не видит огней ближайших селений, поэтому зажигает собственный факел. Пение обрывается, искры на пальцах затухают, и остаются только птицы в деревьях и болезненно ноющая Брента. Они сидят бок о бок — голова Франчи склонилась на плечо Элизы, и кажется, будто она её давно утерянная дочь. Утерянная и найденная спустя тысячи лет — и собирается в новый поход. Золото касается вод Бренты, бежит по волнам дорожками, и река послушно затихает, становясь на пару минут собой — настоящей, миролюбивой, спокойной. Элиза любит спокойствие — она соткана из него. Весь мир — обитель хаоса, и иногда важно найти островок безмятежности. Вот только не все люди понимают, что он находится не снаружи, но внутри. Быть может, Франческа их научит. Песок и галька мягко шуршат: шаги рядом с ними нарастают и смолкают — как звук на студии, что утром звучит на полную, а в конце дня становится тише. Амадеус и Фиорелло садятся на клетчатое покрывало по разные стороны от них: радость и искренность, всегда рядом, ментально неразделимы, как сиамские близнецы. — Мы пришли проводить тебя, — говорит Амадеус, и Элиза не слышит в голосе горечи — только светлую грусть. — Спасибо, что была с нами всё это время, — подхватывает Фиорелло. — И спасибо, что нашла себя. Теперь ты готова ко всему. И мир готов к тебе — ты это знаешь. Все реки рано или поздно встречаются и впадают в море. Река Франчески пересеклась с рекой Менгони и вместе с ней впала в тёмное море, что именуется «мир». Франческа обнимает Амадеуса, протягивает другую руку в сторону Элизы и Фиорелло. Тоффоли откликается так спешно, как может — пусть и знает, что их реки ещё не раз пересекутся, создав что-то новое и очень значимое. Хлопковая ткань футболки, запах яблочного шампуня от волос, тепло шеи — она запечатлевает всё в памяти так ясно, как только может, и думает: про это непременно нужно написать песню и подарить Франческе. На первый смертный день рождения (пусть Франчи и привыкла говорить про двадцать пятое февраля, пускай). Круг объятий размыкается, Микьелин встаёт с покрывала и смотрит на них — внимательно, очень по-взрослому, как студент, наконец получивший шапочку выпускника. — У меня есть одна просьба, — смущённо говорит она. — Мне нужно отправиться в одно место, когда всё закончится. Я знаю, что там меня ждут. Она не договаривает, но Элиза знает, кто встретит её в новой стране, кроме самой себя. Микьелин расстёгивает пряжки сандалий, верховные ангелы смотрят на неё со смесью гордости и любви во взгляде… А Элиза расправляет плечи, улыбается ворчливой Бренте и понимает, насколько стало легче дышать. На востоке разгорается огонь последнего бессмертного утра Франчески. Элиза смотрит, как она медленно входит в воду, и пропевает про себя строчки песни, что недавно запала в душу. Ahi, che vita meravigliosa!..