Bittersweet

– Смотри, снег идёт! – Мори даже улыбнулся, отдёрнул занавеску и обернулся убедиться, что Фукузава смотрит. – Красиво. Мягкие белые хлопья, будто перья, летели и падали в свете тусклых фонарей. Мори поёжился и закутался в шаль поглубже. Немного помолчал. – В тот день тоже шёл снег, помнишь? – спросил он, не оборачиваясь, и подхватил тонконогий бокал. Фукузава ничего не ответил. Почему-то на Рождество он всегда разговаривал неохотнее обычного, но Мори давно привык к этой его особенности. Конечно, он помнит. Тихий саксофон разбавлял темноту, как молоко разбавляет кофе, жёлтая гирлянда причудливо бликовала на стенках бокала, отражалась и множилась в слоях стеклопакета. За сотней огоньков Мори с трудом мог рассмотреть своё лицо, и совсем не видел лица Фукузавы. – Я... Знаешь, Юкичи, я хочу танцевать, – Мори вдруг резко развернулся, бросил свою шаль на пол и порывисто взял его за руку. – Прямо сейчас? – Да. Слышишь? Это же Синатра! Классика ретро. Фукузава чуть улыбнулся и всё-таки позволил утянуть себя в медленный, тягучий, как эта музыка, танец. В полумраке было не разглядеть всех оттенков эмоций на лицах друг друга – мешало обманчивое освещение; поймав себя на этой мысли, Мори прильнул ближе и с бархатной ленцой заговорил: – Представляешь, у французов есть целое понятие для обозначения сумерек. – Да? И какое? Рука Фукузавы сместилась на талию и даже чуточку ниже, а его выдох приятно огладил скулу. Впору было замурлыкать от удовольствия, и Мори искренне пожалел, что не умеет. – Entre le chien et le loup, – тихо ответил он и потёрся щекой о щёку, – Время, когда границы стираются, и становится сложно различить безобидного пса и дикого волка. Фукузава хмыкнул и наверняка улыбнулся – стало даже жаль упустить этот момент, – а потом прошептал на самое ухо: – Ты же понимаешь, что я ненастоящий? Мори непроницаемо улыбнулся и приложил палец к губам. – Тише, не порти момент – это моя любимая песня.