Часть 1
27 октября 2021 г., 01:51
Это не чувствуется как возвращение домой. Отражение — зеленоглазое и обвиняющее почему-то — кажется таким же чужим-своим, как и родной мир, слишком пустой и глухой без магии.
Или почти без магии. Зеркала… зеркала в качестве дверей все еще работают, и большинство фокусов Кондора тоже. Иначе. Требуют больше. И за эту болезненную сосредоточенность там, где раньше хватало коротких, ленивых почти жестов, вина заметно покусывает.
— Милая, наш Птица — вполне взрослый мальчик… Большую часть времени. Не обязательно так есть себя за то, что твой мир немного сбил с него спесь.
Ренар будто бы вписывается в наши реалии лучше, чем девица, протащенная через зеркала туда и обратно, слишком потерянная, чтобы радоваться стенам родной квартиры. Джинсы и рубашка с закатанными рукавами идут ему, и нездешним он не выглядит — ярким, да, на такого скорее всего начнешь украдкой пялиться в метро — взгляд по-прежнему лучится этим спокойным лукавством, никакой затаенной злости, и даже если привычная земля уходит из-под ног, Ренара из колеи не выбивает.
Вместо зависти хочется уткнуться ему в плечо, без слов попросить поделиться особенной магией, ничего общего ни с корпением Мари над свечой, ни с талантами Кондора не имеющей.
— Меня так легко прочитать? — бормочет она, подставляя голову под ладонь Ренара, не удивляясь и не задумываясь слишком, как привычна стала его нежность, как далеко осталось то время, когда от любых прикосновений хотелось отскочить шипящей кошкой.
— Вас обоих на самом деле, — от беззаботного смешка легче дышать — невидимая хватка тоски вокруг ребер слегка разжимается. — И вы оба порой совершенно невыносимы с потребностью взвалить ответственность за все на свете на собственные плечи. Этот мир не такое уж плохое место, котеночек, и мы с Кондором не пропадем и тем более не собираемся бросать тебя, уж поверь. А когда все закончится — сама решишь, чего хочешь.
Щеки почему-то вспыхивают от этого «чего хочешь», и вспоминается запоздало, что Мари почти неодетая (по привычным для Ренара нормам), почти прижимается к мужчине на своем диване, тесном до жути.
От руки, гладящей по волосам, не тепло уже — жарко.
Мари вздыхает (резко выталкивает перегревшийся воздух из легких), выскальзывая из-под безобидной ласки Ренара. Он слегка склоняет голову, лисьи пряди по плечам рассыпаются, как в рекламе какой-то, ей боги. Взгляд тянется от этого немого вопроса во взгляде к пересчету пуговиц на рубашке, добрую часть которых не потрудились застегнуть, по-домашнему, расслаблено бросили дело на полпути.
Некоторые соблазняют так, будто весом взглядов и фразочек сразу к постели придавить пытаются, чтоб путей к отступлению не осталось. Ренар же просто существует, позволяя окружающим принимать его таким, какой он есть — оставляет воздух и пути для отступления.
— Что не так, милая? — он ласков и не пытается сократить крошечную дистанцию, с трудом отвоеванную Мари, но все же, какая пропасть между этой обеспокоенной нежностью и тем снисходительным «ну как ты, очередная странная зверушка господина волшебника». Может, и глупость, может и остатки выпитого алкоголя, который допит несколько часов назад и по-хорошему выветрится уже должен.
Мари находит в себе силы оторваться от чертовых пуговиц и заглянуть Ренару в лицо.
— Все так. Просто не нужно опекать меня так, как будто я твоя младшая сестра, регулярно влезающая в неприятности.
— Неужели Кондор настолько замучил тебя нотациями? И, ах да, я не навязываю тебе никакой роли, Мари. Не имею привычки склонять леди к тому, чего они не хотят.
— А если хотят?..
Это должно быть как балансирование на краю вышки перед прыжком в воду, да, разгоряченное тело уже покрывается мурашками. Но куда больше другого чувства — не жажды, чтоб вспышка адреналина ненадолго затмила все прочее. Хочется снова почувствовать себя своей, на своем месте, а знакомые стены и мерцающий слепо экран, на котором уже давно закончилось какое-то фэнтези (сеанс странного культурного обмена), стягиваются все теснее, пытаюсь из себя вытолкнуть ту, в которую чужеродного впиталось слишком много.
Мари думает, что прикосновения Ренара смягчают болезненное натяжение границ. И о Кондоре… тоже думает. Только без примеси сомнений или потребности выбирать, упершейся между лопаток как кинжал.
Сложно выцепить из клубка мыслей-ощущений что-то одно, но «предательство» туда не вплелось даже самой тонкой нитью.
Мари тянется к тонкому, бесстыдно красивому сейчас лицу, кончиками пальцев отодвигает прядь волос, касается скулы, виска. Почти возвращает Ренару его жест, делая его глубже, наэлектризованней, так что не вдохнуть лишний раз. Едва ли происходящее тянет на соблазнение, вспышку страсти…
Но Ренар от простых прикосновений щурится по-кошачьи, без лисьей хитринки даже, так мягко и доверительно, что уже от этого замершее сердце проваливается куда-то в желудок.
И снова начинает биться, когда мягкие поцелуи опускаются ей на щеки, совсем близко от краешков губ. Та же нежность искрами пробегает по шее, ключицам, плечам, не обжигая, не приковывая к чему-то или кому-то. Мари все еще оставляют право самой определить границы, право улыбнуться и отправиться спать.
Она выбирает право остаться и расправляется с последними застегнутыми пуговицами на его рубашке. Слова, чтобы обозначить происходящее, теряются в ощущении обволакивающего тепла, квартира тонет в серо-сизых сумерках, но сквозь закрытые веки вот-вот покажется, что снаружи солнце через край льется.
Первый настоящий поцелуй касается ее губ, и даже он не отрезает путей к отступлению. Руки Ренара все еще легко-легко касаются тела. Поддержка, а не ловушка.
— …а если хотят, то леди может остановиться, когда посчитает нужным.
Мари целует его сквозь улыбку и привкус вишневого ликера, а голова такая ясная, что берись хоть за уроки магии, хоть за научный труд. Она не отшатывается, когда из коридора слышатся шаги. Почему-то именно сделать вид, что ничего не было, потупить блестящие глаза и румянец пытаться спрятать за пустым давно бокалом, кажется неправильным каким-то.
От Кондора пахнет ее сигаретами. Горчащая от холода вишня. Побелевшие костяшки на сжатых пальцах — у господина мага опять своя безымянная война, с которой его хочется забрать. Хоть ненадолго. Чтоб оттаяло что-то в этом лице, чтоб неизвестный художник смягчил хищные тени, залегшие вокруг черт.
Кондор смотрит на них, и время будто сжимается в пружину, которая умещает в себе больше, чем должно уместиться в эти — едва ли — минуты. В пружину, которая вот-вот разожмется обратно, чтобы ударить кого-то из них — каждого из них.
Он тянется через журнальный столик, будто бы к ним, и Мари не может выбрать, отшатнуться ей, закусив губу, или потянуться навстречу. Ни удара, ни взрыва не следует. Рука разжимается, чтоб вернуть одолженную зажигалку, ту самую, с синим пламенем, которую когда-то сам Кондор и зачаровал, подарив иномирной девчонке искру своей магии. Это попахивает грустным символизмом и напоминает, что тут подкуривать щелчком пальцев — бестолковое расточительство.
Они оказываются чужими этому миру в какой-то степени, но не чужими же друг другу.
Видением, ненаписанным сценарием мелькает в голове жизнь, которая могла быть у них здесь, если бы в формуле не было хождений сквозь зеркала, воплощенной Зимы по ту сторону каменных стен, дворцовых интриг, Лесной крови на губах. Как они окунались в марафоны Властелина колец, пока Мари отогревалась бы под видами Средиземья, в объятиях с двух сторон. Как они регистрировали бы Ренара в тиндере, чтоб девицы задумывались, а не выкинуло ли по ошибке в европейскую версию приложения, и пытались уговорить фыркающего Кондора тоже завести аккаунт, чтоб в итоге (в шутку?) заметчить друг друга и забыть о тиндере. Как выбирали бы простое домашнее волшебство, чтоб на праздники колеса года всегда пахло печеными яблоками и глинтвейном. Жизнь, в которой зеркала не порастали бы инеем с обратной стороны, в которой Кондор молча бы кутал Мари в свой шарф под шуточки Ренара, потому что осень тут холодная, а маршруты города путаются под ногами даже у местных. В той жизни она обязательно бы носила бы на себе рисунки ворона и лиса, не только пентакль под ключицами. А они бы носили, не снимая, талисманы, подаренные к какому-нибудь особенному празднику.
И все трое верили бы, что эта единственная — и лучшая — магия, из доступных им.
Мари перехватывает руку Кондора в абсолютно наивном порыве, будто она может удержать его, да хотя бы задержать, если он сам не позволит. И все же… Все же Кондор замирает, дает ее руке остановить себя, пока девичьи коленки все еще вжимаются в Ренара. Каждый из них может прямо сейчас отстраниться, отвернуться, сделать вид, что ничего не происходит и не может произойти. Да, они могут продолжить играть по правилам подковерных игр, но королевский двор далеко, как и привитый этикет, и ничего тут не имеет значения, кроме них троих.
Ее жест — просить прощения? удержать? показать, смотри, как мы все связаны? — повторяет Ренар, ловчее и изящее, волей-неволей залюбуешься. Что там в песне пелось про «мы друг для друга давно стали как зеркала»? Можно ли согреть того кто самого себя запер за холодным стеклом, кто давно заменил тебе отражение?
Мари не знает. Спасибо бы сказать Ренару за его лисью честность, за талант все обращать в игру, делать не страшным совсем, легким, как касание огненных прядей на щеках. Она чувствует, как у них по пальцам нежность мягко искрит — противопоставить бы ее тому, что внутри Кондора топорщится острыми углами. Она — посредине между нежным и настороженным.
И на самом деле, Мари не хочется выбирать.
Может, в тесноте правил дворца, под сковывающим покровительством совсем не сказочного принца, под крышей благороднейшего семейства дель Эйве, под надзором нелюдских глаз в замке — не решилась бы. Довольствовалась бы их тайными чаепитиями за закрытыми дверями, тоже как-никак занятием, которым леди не пристало заниматься по ночам. К счастью, тут ей не нужно оставаться леди.
Не нужно оставаться одной или привязывать Кондора к стулу, чтоб получить хоть немного его внимания.
— Не уходи, — голос чудом не ломается прямо в горле, чудом не оставляет багровые подтеки в уголках рта. Звучит тихо, но уверено. Это не мольба, еще и не приказ, но… Лицо мага слабо порозовело после возвращения с мороза или дело в другом?
Короткая вспышка, робкое ощущение власти выбивает воздух из груди. Мари касается горла Кондора горящими еще от недавних поцелуев губами. Почти не_поцелуй. Проверка пульса, сбивающегося с отмеренного ритма.
Она тянется выше, обхватывает лицо руками, заглядывает в желтые глаза, которые могут оказаться холоднее взгляда Короля Зимы, могут обжечь сильнее. И все еще чувствует тепло Ренара, он держит ее так, чтобы в пропасть они полетели все вместе. Поэтому и последний шаг делать не так страшно.
— Отомри ты уже, не пугай девочку, — медовые интонации сглаживают общее ехидство фразы. Мари кажется, что у Кондора подгибаются колени, когда он опускается рядом с ней, когда она отказывается зажата между мужчинами, а диван делается совсем тесным для троих.
Мари кажется, что у Кондора на лице дикая смесь облегчения и чего-то еще, от чего у нее голову ведет. Эльфы бы гордились ими сейчас, пожалуй, и подливали бы в кубки зачарованного вина, кроваво-густого, резко пахнущего травами и летней ночью в центре зимы. Мысль, что происходящее — происходит по-настоящему без колдовства и зелий, пьянит еще больше.
Она помнит, как Ренар шепчет, какая она красивая, совсем не так витиевато, как от него ждешь, но так, что веришь каждому слову. Помнит, что Кондор если говорит, то об эмоциях, ощущениях, не пытается перетянуть к себе, потому что у них не война ведь. Не за Мари тем более. Она не помнит, что говорит-шепчет-бормочет сама, когда не срывается в стоны. Упирается лбом в чужой живот, чувствуя напряженные мышцы, упирается в словесный барьер, когда надо о любви разной, к разным людям — одинаковыми словами. Важно ли это вообще сейчас? Будет ли важно, когда расплетутся тела, останутся лежать на скомканной одежде?
Зима снаружи не колдовская, не заглядывает в окна стеклянными пустыми глазами, но страх перед ней слишком древний, слишком глубоко сидит где-то в позвоночнике, костном мозге. Нужно выгнуться так, чтобы не слышать его скрежещущий шепот, заглушить стоном — своим ли, чужим. Чтобы кровь приливала к коже спасительным жаром.
Мари смотрит, как Ренар убирает Кондору волосы со лба, и тянется к ним обоим в новом порыве. Едва ли его получится уместить только лишь в короткое «страсть». Едва ли кому-то из них вообще нужно сейчас искать слова-определения или слова оправдания.
Нужно ли им вообще что-то искать в клубке объятий, когда границы между мирами, наконец, не ощущаются спицами, воткнутыми между позвонков?
Мари и засыпает где-то посредине — миров или людей — сморенная усталостью, убаюканная каким-то там по счету эпизодом старого сериала, который никто не удосужился выключить. В полудреме ей мерещится, как тихое признание Кондора обжигает висок. И смеющееся «ну и дурак ты все-таки, Птица».
Мари не вслушивается. Не хочет проводить черту между сном и реальностью, пусть они перетекают друг в друга сами, пусть размоют границы.
Не открывая глаз, она пытается прижаться поближе и Кондору, и к Ренару.
Из зеркала, как из окна, слышен шелест снега.
