Кодекс Истинности

      Тэхён в который раз сжимает в кулаке старое письмо и всхлипывает в свою ладонь. Он сидит на полу в своей спальне и соприкасается спиной со стеной позади, как с единственной опорой, чтобы не рухнуть окончательно от эмоционального потрясения. В спальне стоит глубокая тишина, которую нарушают его периодические всхлипы.       Чонгук сидел на краю кровати с опущенной головой и не нарушал угнетающую тишину. Он не мог не рассказать всё Тэхёну, поэтому на следующий день после того, как нашёл письмо Чонина, пошёл к брату, от которого не мог скрывать правду. Он слушал его плач и жмурился от укоров совести. Чонгук считал себя виноватым, ведь его папа убил папу Тэхёна, пусть и чужими руками. Он вспомнил все те переживания, всю ту боль, что испытывал Тэхён и то, как долго он отходил от смерти родителя. Как он плакал, как кричал…       Ещё Чонгук был зол на отца, который даже не разобрался в произошедшем. Тогда, возможно, удалось бы узнать правду гораздо раньше и наказать виноватых. Но Чонин сам себя наказал, теперь Чонгук понял, почему несчастный омега сбросился со скалы. Зато не понимал, как Феликс продолжает жить на этом свете и не мучиться от сожаления. Похоже, его никогда у него и не было.       — Тэхён, скажи, что я могу сделать? — строгим голосом спрашивает Чонгук, повернув голову к брату.       Старший оторвал лицо от своей ладони и поднял мокрые глаза:       — А что можно сделать, Гук? Моего папу уже не вернёшь. Но… я не могу его больше видеть. Я больше не смогу притворяться! Я ненавижу Феликса! Если ты не уберёшь его с моих глаз, я сам его убью! — в голосе Тэхёна была слышна неприкрытая ненависть и жуткая злость.       Чонгук отворачивается и зарывается рукой в свои волосы, оттягивая их. Его терзали переживания за брата, но вместе с тем, он не знал, что ему делать с папой. За такое полагается казнь, ведь убит папа принца, но Чонгук ни за что не сможет убить своего родителя, у него рука не поднимется.       *       Вечером того же дня Чонгук заявился в покои к Феликсу. Все слуги и фрейлины быстро разбежались, покорно склонив головы перед королём. Когда они остались наедине, Феликс поправил на себе широкую бежевую блузку, которая отлично сочеталась с чёрными брюками. Он с улыбкой подошёл к сыну и обнял его, прижавшись к крепкой груди.       — Мой мальчик, — омега тянется на носочках и целует Чонгука в щёку. И только потом понимает, что альфа не обнимает его в ответ. — Сыночек, что-то случилось?       Феликс ощутил тяжёлую ауру, которую распространял Чонгук. Папа короля обеспокоенно глядел на сына и чувствовал себя рядом с ним уязвимым омежкой, ведь Чонгук за последние годы так вырос, так возмужал, что Феликс чувствовал себя слабым, но уверенным в том, что его храбрый волчонок всегда его защитит.       — Ты убил Кая, — выговаривает Чонгук, сдавливая челюсти. Вот так просто и весьма прямолинейно, без обиняков, альфа выдал всё.       — Что? Кая? С чего ты взял?       — Я нашёл письмо Чонина, наложника отца. Он во всём признался, что подсыпал ему яд по твоему приказу.       Феликс отвёл глаза и судорожно задышал, отходя от сына подальше.       — Хотя бы сейчас признайся! — рявкает король. Гнев пылал в его глазах, которыми он взирал на папу.       Омега подпрыгивает от его крика и съёживается, зажмурившись. Он вспоминает все те события, всю ту ярость, что он испытывал к Каю. Все те моменты, когда его сердце болезненно сжималось, глядя на любовь Тхэджо и Кая.       — Как ты мог?! Папа, зачем же надо было так поступать? Что это за омежья одержимость?       — Одержимость? — Феликс сверкнул глазами в сторону альфы. — Мы с твоим отцом были истинными. Я любил его и ненавидел всех, кто даже просто смотрел в его сторону. Я ненавидел Кая за то, что он отнимал у меня любимого. Ещё и своего сына пропихивал. Я боялся, что он вытеснит тебя и меня. Омега, у которого есть истинный альфа, меня поймёт. Ха-х, однажды и Чимин испытает подобную злость.       — Причём тут вообще он? Чимин никогда не будет таким, как ты!       Чонгук мигом преодолевает между ними расстояние и хватает папу за запястья, привлекая к себе, чтобы лучше вглядеться в его глаза.       — Ты хоть чуточку сожалеешь?       — Я не хочу тебе врать, Чонгук-и, — Феликс смотрит прямо в глаза родного человека и всё же всхлипывает. Он ни о чём не жалеет, если бы надо было, весь гарем сжёг бы дотла ради любимого. — Я не буду оправдываться, знаю, что ревность поглотила меня. Я видел, как страдал твой отец, как рыдал Тэхён, но я не мог поступить иначе.       Чонгук хватает ртом воздух и не понимает, он искренне не понимает, как можно быть настолько жестоким. Поступок Бэкхёна на почве ревности и ярой любви поверг тогда в шок. Но чтобы и Феликс так поступил… Он многое подозревал, но даже все догадки Тэхёна он отвергал, не желая верить в то, что его папа на такое способен. Оказалось, он всего лишь бегал от правды и от этого ещё хуже на душе.       — Тэхён желает твоей смерти, — чуть тише выдаёт Чонгук, всё ещё удерживая папу в своих руках. — Я должен тебя казнить за такое.       Феликс судорожно вздохнул, он положил руки на плечи сына и запричитал:       — Нет, Чонгук-и! Ты ведь не сделаешь этого? Я ведь твой папа, я люблю тебя, как же можно… Не надо, прошу! Я ведь не какой-то наложник, я твой папа. Я выносил тебя под сердцем не для того, чтобы ты казнил меня. Я растил тебя в своей вере, вложил в тебя всё, чтобы ты стал достойным правителем. Не делай того, о чём потом будешь жалеть.       — Я не буду жалеть, потому что и сам больше не могу тебя видеть! Знаешь, как мне паршиво от осознания, что мой папа убийца?! Ты ведь даже ребёнка моего не пожалел!       — …       — Бэкхён перед смертью мне всё рассказал.       — Ах-х, это… Но ему бы всё равно не дали родиться наши законы.       Феликс касается губами скулы альфы и увлажняет слезами его щёки. Чонгук стоял неподвижно и позволял папе осыпать себя тысячами поцелуев. Ему было так гадко на душе, так обидно, словно его предали. По сути, так оно и было. Из-за поступков папы ему приходится принимать тяжёлые решения.       — По-моему, за жизнь нужно расплатиться жизнью, — сквозь зубы говорит Чонгук. Он убирает от себя чужие руки и отходит на пару шагов, чтобы взлохматить себе волосы и ходить туда-сюда, как дикий зверь в клетке.       — Если казнишь меня, заберёшь две жизни, а не одну!       Король поворачивается лицом к папе:       — В каком смысле?       Феликс сжимает кулаки и набирает побольше воздуха в лёгкие, чтобы сказать:       — Я беременный.       — … — Чонгук тормозит на мгновение. — Ч-что ты несёшь?       Омега отводит взгляд и прикладывает пальцы ко рту, всхлипывая.       Чонгук снова близко подходит к папе и дёргает его за узкие плечи:       — Не ври мне!       — Я не вру! — вскрикивает Феликс. Он поднимает края своей блузки, другой рукой берёт руку Чонгука и прикладывает её к своему животу. — Чувствуешь? Ты как молодой отец должен знать, как выглядит живот беременного омеги, — Феликс опускает глаза на альфью ладонь, гуляющую по его животу, и шепчет, приблизившись лицом к сыну: — Я ношу под сердцем твоего брата. Неужели ты и его готов убить?       Чонгук заворожённо трогал омежий живот, который был весьма плотным и выпуклым. Феликс всегда был стройным и подтянутым, а тут его живот был явно чем-то наполнен, и вряд ли это плотные завтраки. Теперь Чонгук понимает, почему в последнее время Феликс носил только широкие блузки и рубашки. Чёрт, и как он сразу не догадался?!       — Не верю! Нет, нет. Такого не может быть, — альфа вертит головой, будучи не в силах принять ошеломляющую новость.       — Прикажи лекарям, чтоб осмотрели, и сам убедишься. Ах, срок уже четыре месяца.       — Как так вообще получилось?       — За пару недель до сердечного приступа твоего отца мы с Тхэджо занимались любовью. Вспомнили былые времена и как-то так всё закрутилось…       — И долго ты собирался от меня это скрывать?       — Я собирался сказать, но ты был постоянно занят, тебе не до этого было. Я сам узнал только месяц назад. Лекари списывали моё недомогание на последствия смерти истинного, но, оказывается, я мучился от болей вместе со своим сыном. Ах, боже, я ведь столько лет не мог повторно забеременеть и тут такое чудо, — Феликс говорил дрожащим голосом с мокрыми глазами, что взирали на Чонгука. — Знаю, что я уже не так молод, но некоторые омеги и в 40, и в 50 лет рожают. Для этого ребёнка у меня ещё есть силы даже после разрыва с истинным.       Чонгук хотел отойти, но омега снова притянул его к себе, продолжив держать его руку на своём животе.       — Чонгук, ты у меня самый желанный ребёнок, но и это дитя я хочу родить. Прошу, не убивай нас! Пусть прошлое останется в прошлом, всё забудем и будем жить дальше. Чонгук-и, я знаю, что я виноват, но неужели за мои грехи должен платить этот малыш? Он ведь невинный, он такой маленький, он не заслужил умереть от твоей руки!       Чонгука бесило то, что Феликс давил на него жалостью, весомыми аргументами и фактами. Все вокруг давили на Чонгука. Даже Тэхён, закрывшись в себе, просил убрать Феликса с его глаз, потому что тот тоже настрадался от него. Все эти чёртовы обстоятельства. Но Чонгук всё равно бы не смог убить папу, поэтому он уже придумал для него наказание, которое подойдёт даже в его положении.       Альфа чувствует тепло омежьего животика, ещё раз гладит нежную кожу большим пальцем, а затем убирает руку, поправив на папе блузку.       Феликс покорно ждал, пока его сын вынесет своё решение. Чонгук несколько минут расхаживал по комнате туда-сюда в задумчивости.       — Очень низко с твоей стороны прикрываться ребёнком, — выдаёт он, заведя руки за спину. — Пойми, я не хочу такого позора, чтобы моего папу прозвали убийцей во всех летописях по истории нашей династии. Единственное, что я могу сделать, так это сослать тебя в старую королевскую резиденцию на берегу моря, которая почти заброшена, но я распоряжусь, чтобы тебя поселили туда со всеми удобствами. Однако, я отбираю у тебя все обязанности и полномочия папы-короля, и отныне ты не имеешь никакой власти.       — Нет, — Феликс подошёл к нему и схватился за лацканы пиджака Чонгука. — Не надо отправлять меня в ссылку. Прошу! Ведь это настоящая мука – не видеть тебя. Чонгук-и… — глаза омеги бегали по альфе, он принялся сильнее обнимать короля и бесконечно целовать его в щёки. — Сыночек, не надо! Умоляю! Чонгук-и, ты и этот ребёнок всё, что у меня осталось от Тхэджо. Моя любовь, моя отрада… Пожалуйста, не отталкивай меня! Мальчик мой…       — Это всё, что я могу для тебя сделать, папа.       Чонгук собирается уйти, но Феликс уже сам удерживает его руки на своей талии, лишь бы дитя не покидало его.       — Не надо, Чонгук! Не отсылай меня.       Чонгук всё же отрывает от себя чужие руки и идёт к двери, но Феликс не отстаёт, он прижимается к нему со спины, впиваясь ноготками в ткань на прессе альфы. Он никак не хотел сдаваться.       — Сынок, пожалуйста, не бросай меня! Я не смогу без тебя. Боже, я и так уже наказан разрывом с истинным. Я уже испытал всю боль и физически, и морально. Не прогоняй меня! Ох, неужели ты допустишь, чтобы я рожал в ужасных условиях, а не в своей спальне короля?       — Довольно! — рявкает на него альфа. Он разворачивается к омеге лицом и сжимает рукой его плечо. — Если тебе удастся выносить и родить этого ребёнка, я заберу его у тебя. Это и будет твоим наказанием за всё, что ты сделал!       — Нет, не нужно, Чонгук! Чонгук…       Король уходит, он сдавливал челюсти от эмоций, от сказанных папой слов, что полосовали ножом по сердцу. Омежий плач и прерывистое дыхание разрывали душу в клочья, но Чонгук уже принял решение, считает его правильным, и он пойдёт до конца.

***

      В конечном счёте, Феликс был сослан в замок на берегу моря, в котором королевская семья не обитала уже три десятка лет. Ведь нынешний дворец намного прочнее, лучше и красивее, чем прошлый. Поэтому ещё покойный дедушка Чонгука и Тэхёна перевёз весь королевский двор в новое здание с огромными воротами и высокими стенами.       Вместе с Феликсом отправились доживать свой век и два наложника покойного короля Тхэджо, они были тихие и степенные, им было уже всё равно, где оплакивать своего господина.       Весь королевский двор был возмущён и забрасывал Чонгука кучей вопросов о том, почему папу-короля отправляют в ссылку, кто теперь будет заниматься делами дворца. Тем временем, Чонгук приказал Феликсу молчать о своей беременности.       Дальние родственники из рода Феликса встали на его защиту, они понимали, что тут что-то не чисто, они угрожали тем, что не будут оказывать короне поддержку во внутренней политике. Все переполошились, весть доходила даже до самых бедных и отдалённых районов. Были даже возмущения среди населения, кто-то даже собирался поднимать вилы и идти на дворец, чтобы разбираться самолично, однако, ни одна их попытка не увенчалась успехом, так как их обрубали на корню, не оставляя и шанса поднять голову. Чонгук заткнул всех, он объявил о том, что король Феликс более не в состоянии управлять делами дворца и теперь он отправляется на заслуженный отдых. После этого люди ещё немного повозмущались, но со временем разговоры поутихли и Чосон стал жить, как и раньше.       Всё то время Тэхён находился в объятьях Чимина, который, как только узнал о случившемся, порывался лично расцарапать Феликсу лицо. Он был возмущён не меньше, но от поступков сгоряча его удерживал Тэхён, который говорил, что Чонгук всё решит. Брат рассказал Тэхёну о том, что Феликс беременный, отчего принц горько усмехнулся. Он не верил в это, считал, что Феликс лжёт, однако Чонгук приглашал своего личного лекаря, которому всецело доверял, и тот подтвердил слова омеги.       Тэхёну ничего не было нужно, он не хотел ворошить прошлое, ему было достаточно, чтобы Феликс просто исчез. Только бы не видеть его, только бы перестать слышать в свой адрес оскорбления и не видеть в папе Чонгука напоминание о страшном времени, пережитом в детстве.       В день, когда Феликс покидал дворец, Тэхён вышел на королевский балкон, откуда наблюдал за тем, как супруг его покойного отца подходит к карете в сопровождении слуг и фрейлин. Феликс всё же повернул голову и поднял глаза наверх, встретившись с Тэхёном взглядами. Они оба друг друга терпеть не могли, молчали только ради Тхэджо и Чонгука, но каждый день испытывали взаимную неприязнь. И сейчас, когда Феликс уезжал навсегда, он думал, что Тэхён испытывает радость от победы, однако всё было не так. Тэхён лишь чувствовал опустошение.