Ещё один день перед смертью

— Сядьте, Эркель. — Прошу прощения? Прапорщик удивленно вскидывает бровь, поднимая изучающий взгляд на своé Солнце. Он уже сидел на кресле подле Петра Степановича и не очень-то понимал, чего от него хотят, а всякие догадки спешно отбрасывал, не веря себе: чтобы Пётр Степанович и с ним...?! Нет, это полный бред... — Вы не ослышались, Эркель. Я хочу, чтобы Вы сели рядом со мной. На пол. Верховенский говорит гнусавым голосом, так по-лисьи щуря свои глаза. Носком он очерчивает небольшой кружок перед собой и постукивает по нему. Эркель мнëтся. Ему трудно переступить такой маленький на первый взгляд порог борьбы чувства собственного достоинства и одновременно с тем слепой преданности к Петру Степановичу. — Что же Вы так долго думаете? Неужели я не ясно выразился? Или Вы намеренно хотите меня расстроить? Сядьте быстрее рядом со мной... Немедленно, Эркель. Строгий, но тихий, а оттого страшный голос Пьера выводит Эркеля из мыслей. Он торопливо извиняется и, поджав пальцы, перебирается ближе к Верховенскому. Пол холодный, от того юноше немного некомфортно на нём сидеть, но всё-таки терпимо, особенно когда сверху "согревает" взгляд Петра. Он его чувствует, но голову поднимать не смеет. Не решается. — Эркель, в последнее время ты стал туповат. Эти слова всё-таки заставляют прапорщика поднять взгляд на Петра Степановича. Он раздражен. Это видно по нетерпеливым пальцам, настукивающим какой-то ритм известной только самому Бесу мелодии, и по хмурому взгляду. — Я же указал, куда надо сесть. Прямо передо мной. И снова Эркель мнëтся, но совсем недолго. Ему немного проще, не поднимаясь с пола, переползти и сесть напротив, пепеля взглядом ноги Петра. — Извините... В ответ он получает молчание, из-за чего желает поднять голову вверх, но не успевает. Внимание переключается на резкую боль в руке, от которой он даже сжимает пальцы и почти неслышно цыкает. Это Верховенский нагло нагромоздил свою ногу поверх тонкой кисти юноши и теперь вдавливал её в пол. Потешно ему видеть Эркеля таки́м. Это до чëртиков тешит его самолюбие, заставляет снова давить улыбку и глухие смешки в себе. — Тебе ведь нужны деньги, так? – Лениво интересуется Пьер, облокотившись об один подлокотник и любуясь тем, как прапорщик даже не желает развернуться и уйти, поднять своë истоптанное достоинство и более не возвращаться. — Так точно, Пётр Степанович. – чётко отвечает Эркель, в миг поднимая голову, будто бы и вовсе забыв о боли. — А что? — Да я бы мог помочь тебе. Ты человек приятный, грех такому в помощи отказать. Только для того надо постараться как следует. Но я уверен, ты справишься со всеми поручениями... Я прав? Эркель вглядывается в голубые глаза Петра, наклонившегося к нему, выискивая в них что-то, но не находя ничего помимо насмешки, какая возникает в глазах у ребенка при взгляде на смешную игрушку. — Для Вас, что угодно, Пётр Степанович. Верховенский встречает эту фразу довольным рукоплесканием. — Ба! Да ты знатно меня радуешь...! Но смотри, я тебя за язык не тянул... Ну-ка.. Сможешь почистить мне ботинки? Он закидывает одну ногу на ногу, наконец-то убирая туфли с измученных рук Эркеля. На эту просьбу (или даже приказ?) прапорщик реагирует неоднозначно. Ранее он не смел и прикасаться, и дышать в сторону своего Бога, а сейчас.. Но ведь это так унизительно. Но ему нравится. И отказаться от манящего занятия он не может. Так что Эркелю ничего не остаётся сделать, как потянуться в карман, достать чистый белый платок, которым он никогда не пользовался и вернуться к ногам. — Но-но!.. Без рук, Эркель. За спину их убери. Юноша прикусывает губу... Еле слышно шепчет "как скажете" и скрещивает руки за спиной, прежде оставляя платок в зажатых зубах, после чего наклоняется и тщательно трëтся больше носом, нежели самим платком о лакированные, запыленные туфли Верховенского. Забавный у него вид в тот момент... Бес с какой-то скукой наблюдает за действиями офицерика. — Мне вот интересно, если я тебе скажу хоть языком вылизать их, неужели ты согласишься и не постыдишься этого? В ответ Эркель молчит. Стыдно признавать свою слабость перед этим человеком. Стыдно осознавать себя беспомощным, когда на деле ты с лёгкостью мог бы дать отпор ему, если бы не этот взгляд.. Речи.. Прикосновения.. Если бы не этот человек. Если бы на месте Пьера был кто-то другой. А доли секунд тишины в ответ веселят революционера. Он резким махом закидывает ногу чуть выше, из-за чего Эркель даже испуганно отпрянул.. Но тут же он почувствовал холодный каблук на себе. Головой он сильно ударился о половицы, тихо заскулив. Уже и начинает раздражать такое обращение. Он только хочет вырваться, как Пётр Степанович пресекает эту попытку. — Тише!... Он сильнее вдавливает его в холодный пол. До дьявола неудобная поза. А руки он отчего-то расцепить будто бы не может... Словно они связаны, хотя на деле просто держатся замком друг о друга. Он просто не смеет ничего сделать. Как зажал во рту платок, как зажмурился от боли.. Так и остался в такой непривычной позе. — Смешной Вы, Эркель... До дьявола смешной. Тяжесть с головы убирается и прапорщик, не сразу, но все-таки отрывается на руках от пола. Он медленно поднимается на локтях, однако и на четвереньки не успевает встать, как его дергают за воротник и заставляют чуть не поперхнуться платком, наконец выплюнув его. — Что же Вы всё глаза прячете... На меня посмотрите, Эркель, на меня, я сказал. Офицерик тут же поднимает преданный щенячий взгляд на своего идола. В его небесных глазах читается презрение и... Снисхождение? Верховенский отпускает его и поднимается с кресла, направляясь в соседнюю комнату. — Достаньте из шкафчика у часов масло. Любое, какое пожелаете и, пожалуй, не забудьте зажечь хотя бы три свечи и поставить их на столе. — Как скажете, только заче... – Эркель не успевает задать свой вопрос. Пётр Степанович уже ушёл, так что ничего не остается делать, как поднять платок, убрав его к себе, а следом же выполнить просьбу. Масел слишком много.. К чему они Пьеру? Он не знает, но выбор падает на персиковое. Отчего-то ему кажется этот запах привлекательным... Навевает воспоминания о лете, о детстве. Следом он выполняет и просьбу со свечами, зажигая сначала одну, а следом от неё еще две. Огонь причудливо начинает играть с фитилем. Прапорщик засматривается и даже не замечает, как сзади, будто змей, подползает Пётр. — Нравится? – тихо интересуется он, шепча этот вопрос в самое ухо. Эркель вздрагивает не то от такого шепота, не то от прибавившихся прикосновений. Верховенский слишком близко находится к нему, слишком плотно прижимается, в наглую обхватывая и ощупывая бедра и ягодицы. Уже и не понятно, к чему относится этот вопрос, но он всё равно отвечает. Ответ в любом случае один и тот же. — Д-да. Голос предательски дрогнул. А Пьера это только веселит ещё больше. Он нагло вытягивается и жадно охватывает губами мочку уха Эркеля, посасывая её и прикусывая на последок. И вроде бы хочется убежать от этого дьявола, но... Тело совершенно не двигается. К тому же что и слабость, непреодолимая, охватывает всё тело, и колени сами подгибаются, из-за чего офицерик чуть не валится на пол. — Тише, тише, тише... Пётр быстро его подхватывает, не давая спуститься. Разворачивает к себе и толкает, из-за чего Эркель валится бедрами на стол. Это только и надо самому Верховенскому. — Что же Вы так скромничаете, Эркель? Действительно, отчего же... Прапорщик молчит и кусает губы, еле стараясь не отвести взгляд в сторону. — Раздевайтесь. Эта фраза заставляет даже что-то внутри потянуться вниз. Щёки тут же становятся алыми, а при свете свечей они только больше заметны также как и странный взгляд Эркеля. — Пря-ямо тут? – вопросительно тянет он, на что получает такой же удивленный взгляд Петра. — То есть Вас не смущает мой приказ, Вас смущает местоположение? Прапорщик смущенно поджимает губы и мысленно злится сам на себя. В голове пусто до ужаса, вот он такие глупости и ляпает... И самому не стыдно за вопрос? Стыдно, ещё как стыдно.. Вон, щеки наливаются пунцовым румянцем, теша самолюбие Верховенского. И всё-таки он послушно снимает мундир, откидывая на стул, следом брюки.. Останавливается только на рубашке, что прикрывала нижнее бельё, смущаясь еще пуще. — До конца? — А как же? Или Вы предлагаете мне раздеть Вас самому? Прапорщик мечется в извинениях. Нет-нет, вряд ли его идол захочет марать руки.. Даже через свои перчатки. Он послушно снимает и остальное, однако на последних пуговицах рубашки Верховенский его снова останавливает. — Нет-нет, это всё-таки, пожалуй, оставьте. Должно быть, здесь Пьер хотел что-то сказать. Раскрыл рот, но.. Замолчал, лицезрея сидящего перед ним почти полностью голого офицера на столе... Как.. Сексуально. Он прикусывает нижнюю губу в предвкушении. — А вот Вам задание, Эркель. С этими словами Верховенский наконец-то перестает прятать руки за спиной, беря тонкие запястья офицерика и связывая их одной из лент. Той, что была алой и совершенно тонкой. А вторую пошире и почти чёрную, он пока не торопился использовать. — Для чего это? – наивно интересуется юноша, не находя в себе силы поднять взгляд на Петра. — Если разорвешь её, то получишь наказание. А если не разорвешь и сохранишь – угощение. Верховенский лукаво улыбается, снимая с себя пиджак. В нём точно будет жарко, впрочем, также как и в жилете, который он также небрежно откидывает на стул. — Но отчего же я должен её порвать? Наивный мальчик поднимает взгляд на Петра, но видит уже не его, а черную ленту. Пётр Степанович слишком быстро закрыл ею глаза и туго затянул на затылке прапорщика, которого теперь окружала тьма. Теперь он мог ориентироваться только на слух и ощущения, что обострились в несколько раз. Шаги, щелчок замка.. Снова шаги, одëргивание штор.. Снова шаги и тишина. — Эркель, – от этого шепота где-то совсем рядом он даже вздрагивает, панически оглядываясь, да только бестолку. — Закиньте руки за голову, иначе мне снова придется приложить усилия, а я этого крайне не хочу делать. У прапорщика даже дыхание захватывает. Он в который раз прикусывает внутреннюю сторону щеки и послушно выполняет приказ, за что получает одобрительное поглаживание по щекам. Тонкие пальцы в холодных перчатках скользят по телу, заглядывая под рубашку, ощупывая грудь, трогая потвердевшие соски, тонко-очерчëнную талию. Наконец они практически впиваются в ягодицы и раздвигают ноги прапорщика. Тот в свою очередь даже пискнул, ярко ощущая, как руки водят вокруг, дразнят, еле касаются уже потвердевшего члена. Но снова затишье. Шорох-шорох... И очередные прикосновения, но.. Теплые. Кожа на руках у Петра Степановича очень нежная и приятная. А еще руки у него очень тёплые, даже будто бы горячие, так что только ярче чувствуются касания. Обманчивые, дразнящие, выводящие из себя и заставляющие томно охать и пыхтеть. Наконец слышен какой-то плеск и руки задевают мышцы. Пётр Степанович сильнее сжимает ногу одной свободной рукой. Он проводит смазанными в масле пальцами по члену, следом опускается и проникает внутрь одним пальцем. Сорвавшийся с уст офицерика стон заставляет его самодовольно улыбнуться и прикусить губу в нетерпении. Он уже и сам чувствует, как ткань брюк становится невыносимо тесной. Ему хочется быстрее покончить с прелюдиями, оттого он не медлит, лишь немного давая Эркелю свыкнуться, прежде чем начать его растягивать двумя, а следом и тремя пальцами. А Эркель старается на что-то отвлечься. Хотя бы поцелуи! Но... Губы Петра Степановича слишком далеки от него. Да и ему не дано права на нечто большее, чем просто раздвигание ног. Хотя сколько же наслаждения! Действия Верховенского довольно нежные. Грубо брать он не собирается, ведь игрушка очень долго потом не сможет свыкнуться с болью. И всё же вновь прапорщик вынужден думать только о том, как бы ему не разорвать ленту на руках. Однако мысли прерывает ощущение нажатия в определенной точке. Реакция долго ждать себя не заставляет, и уже Эркель, как змея, выгибается в спине, сходя с тихого полустона на более откровенный и громкий стон. — Пëтр Степа-анович... – ноет он, снова срываясь на вздохи. Верховенский действует ещё изощреннее. Дразнит. Сначала водит пальцами у самого начала, а следом быстро надавливает в глубине, заставляя с каждым разом офицерика стонать громче и громче, иногда вставляя умоляющие молчаливые просьбы или вытягивая имя своего идола. Но вот снова непривычное затишье, пустота. В неё слышатся шорохи одежды, следом чувствуются испачканные маслом руки Верховенского, сжимающего бедра, и наконец сам он входит в прапорщика. Резко, но не полностью, без всяких вступлений. Долго Пьер не медлит и входит весь, начиная, ритмично ускоряясь, вталкивать Эркеля. Более и прапорщик не в силах был себя сдержать. Срывался с продолжительных стонов даже на крик, говорил, хотя скорее именно выкрикивал рядом с именем Петра Степановича различные ласковые слова, признания в неподдельной искренней любви. Вряд ли только сам Пётр обращал на это должное внимание, наслаждаясь лишь тем, как изворачивается перед ним от ласк этот офицерик, наслаждаясь лишь ласкающими уши стонами, наслаждаясь лишь его телом. Белая, полупрозрачная, густая жидкость оказывается через некоторое время и на животе Эркеля, и внутри него. Обжигающее тепло наполняет его изнутри и заставляет слететь практически на визг, расслабленно выдыхая. Он уже и позабыл о ленте и кажется.. Верховенский тоже? Прапорщик, обнаружив, что его руки теперь свободны, явно на это надеялся. По крайней мере от Петра Степановича пока не исходило никаких действий. Он будто бы отошел или исчез, как могло показаться, оставив Эркеля в таком непристойном виде. — Как там наша ленточка? С этими же словами, удовлетворившийся Пьер, накинувший поверх рубашки свой жилет, вытягивает руки.. Точнее руку прапорщика. — Извините... – тихо шепчет он, все еще надеясь на чудо и милость Беса... — Милый мой мальчик, я предупреждал тебя, что будет, если ты порвешь ленту? Как хочется стянуть повязку с глаз.. И тогда хотелось. Хотелось стянуть и увидеть эти далекие губы, самого Петра Степановича.. Но нельзя. Не дай бог он прогневается еще больше. — Наказание... – смирившись, отвечает он, опуская руки на стол. Но их в тот же момент перехватывает Верховенский, снова туго стягивая. Только вот, кажется, это уже не нежная лента. Это ремень, который вряд ли получится так просто, порвать. — Умничка. А знаешь, что будет тебе в качестве наказания? – играюче, смеясь, интересуется Пётр Степанович, что небрежно вытирал руки о рубашку Эркеля, а следом ей же брезгливо вытирая со стола и с его живота следы веселого времяпровождения. — Нет.. Не знаю. У прапорщика даже ком встает в горле. Осознание того, что его окружает не только неспособность видеть, но и незнание следующих действий заставляет его напрячься и понервничать. — Не бойся. Тебе будет очень приятно.. В начале. – лукаво шепчет Верховенский, одной рукой, вновь начиная трогать член Эркеля. Дразнить, гладить, всё быстрее и ласковее, вслушиваясь в его вдохи и плохо скрываемые стоны наслаждения. И вот, когда прапорщик достаточно расслабился, он ощущает обжигающую боль на груди. Не то от испуга, не то от ожогов он снова выкрикивает, начиная извиваться на столе перед Верховенским, который стал капать воск. Не пропадать же свечам верно? Сначала пара капель, а следом целая струя, поднимающаяся от груди к самой шее Эркеля и растекающаяся горячими лужицами. Юноша не выдерживает, начинает тихо хныкать, умоляя идола остановиться в своих извращенствах. Нытьё солдатика начинает раздражать Пьера, что в миг оказывается слишком близко к лицу юноши, занося свечу и уроняя несколько капель воска на соленые влажные щеки. — Эркель, это твоё наказание. – с раздражением шипит он, — Если будешь слишком громко ныть, то пожалеешь об этом позже. Одним воском от свечей ты уже не обойдешься. Прапорщик с трудом поджимает губы и в последний раз всхлипывает, шепча извинения. Лучше не злить Верховенского, потому он и смиряется, снова искусывая свои губы до крови, лишь бы не издать лишних звуков помимо глухих стонов. Петру нравится наблюдать за тем, как белый воск растекается по худому тельцу Эркеля. Как он оставляет незабываемые красные следы, скатываясь в густые капли и застывая на животе в причудливых узорах. Ему нравится смотреть на то, как Эркель кусает губы, не в силах перестать подчиняться всем его действиям и словам. Немыслимо преданная игрушка. Всë закончилось? Эркель не верит своим догадкам. Наверняка это лишь затишье перед бурей, но.. Нет. Воска точно уже не будет, за что студент готов благодарить все высшие силы, если они, конечно, существуют. Но что же это?... Новые ощущения, от которых он вздрагивает и тут же расслабляется в блаженстве – это Пётр Степанович напоследок оставляет дорожку из нежных поцелуев от самого живота до самой шеи. Немыслимое удовольствие, особенно когда он, подгибая так под себя офицерика, наконец-то стягивает с рук тугой ремень, а следом и ненавистную чëрную ленту, что, стоит признать, начинала уже достаточно натирать за ушами и на носу. — Ты славно постарался, мой мальчик. Эркель вновь просто тает от этого шëпота, уже имея возможность видеть Пьера.. Как он слишком долго нависает над губами, будто выжидая чего-то. Но он только лишь любовался этими мокрыми глазами, щенячьими и большими, смотрящими с ужасной надеждой то в его глаза, то на его губы. Не выдерживает, всё-таки смеётся и наконец-то сливается в первом и, увы, на сегодня последнем поцелуе, сразу же главенствуя над языком Эркеля. Недолго длилось это наслаждение и недолго ещё офицерик мычал в него, блаженно закрыв глаза. — Можешь одеться и подняться.. Хм, в мою комнату. Переночуешь сегодня там. Я позже приду. Верховенский вытирает руки о полотенце, натягивает перчатки и, с незатейливой мелодией-свистом на устах, удаляется из комнаты. — Пётр Степанович! – хрипло окликивает его Эркель, уже невольно жалея, что он осмелился обратиться к Пьеру. Революционер останавливается в дверном проёме, поворачиваясь к своему прапорщику. — М? Ты что-то хотел? Но отступать нельзя, потому Эркель, застегнув рубашку под самое горло, застенчиво подтягивает к себе остальную одежду и сжимает в руках. — Пётр Степанович, я... Можно в следующий раз Вы будете больше целовать меня? Пожалуйста.. Я Вас прошу. Я что угодно сделаю, но, пожалуйста, я хочу ощущать Ваши губы и.. Поцелуи намного чаще. Пьер постукивает пальцами по ручке двери. Лишний раз оценивает вид Эркеля. Как смешно с его стороны с такой уверенностью упоминать, что будет следующий раз. За этим весело наблюдать, ведь он явно стесняется своих же слов, но не просить не может. — Я посмотрю на твоё поведение. Надеюсь, ты будешь примерным мальчиком. Это в твоих же интересах, милый мой Эркель. Верховенский лукаво улыбается и покидает комнату, оставляя ещё раздетого Эркеля наедине со своими мыслями и с самим собой.