Ещё один день перед смертью

Время тянулось неумолимо долго. «Быть может, он забыл?» Подобного рода мысли неоднократно мелькали в белокурой голове у Эркеля. После всех произошедших событий в городке ему удалось сбежать в Петербург. Конечно, не без помощи Верховенского. Без этого хитрого и изворотливого революционера он бы вряд ли смог справиться сам, окончательно отрезая себя от матушки одной только железной роковой решёткой. Вечером на Неве было холодно. Солнце уже давно зашло за свой горизонт и студент расхаживал по мосту туда-сюда, вытаптывая на снегу дорожки. Он нервно теребил в руках края от собственной шинели, жалея, что она уже недостаточно тёплая для холодных декабрьских ночей... Стоило солнцу скрыться, а на небе блеснуть холодному полумесяцу, как тут же его перестали греть уходящие лучи и по спине стала пробегать дорожка из быстрых мурашек. Он нервничал. Ужасно нервничал, искусывая свои губы в кровь. Рядом никого не было, а потому даже взгляд не за что было зацепиться! Люди? Они все были далеко, да и в такой холод вряд ли кто-то пойдёт на реку, чтобы лишний раз содрогаться от щиплющего за нос ветра. Он знал – если остановится, то обязательно замёрзнет, но и терпеть более ноющую тягу в ногах он не мог. И зачем он пришёл на полчаса раньше?.. Хотя часы указывали на пятнадцать минут девятого... Пётр Степанович должен был уже прийти.. «Он ведь не мог забыть?» – мысленно задал себе подобный вопрос студент, глядя в покрытую тонкой коркой льда воду в Неве. За спиной появился силуэт, отчего он даже вздрогнул и мгновенно обернулся. — Уж полночь близится, а Германна всё нет. – шутливо и очень самоиронично замечает Пьер, встречая испуганного его неожиданным появлением юношу лукавой улыбкой. — Надеюсь, не замёрз, пока ждал меня, Эркель? Наверное, если бы не жгучий мороз, то обязательно было бы видно проступивший на щеках румянец, но он и так украшал всё его прелестное юное личико как раз по вине холода. — Н-нет, что Вы, Пётр Степанович.. Я совсем недавно сюда пришёл, да и Вы совсем ненадолго задержались. Он нервно улыбнулся, даже не замечая за собой предательски дрожащего голоса. В худой шинели он успел несколько продрогнуть, но дрожание всё равно списал на собственное волнение. Его сердце подскочило и застряло в горле, из-за чего даже слова ему было трудно подобрать. Юноша еле их произносил, не в силах увести закрытый мечтательной пеленой взгляд с изящных черт Верховенского. Даже под тяжёлой шинелью с подкладкой из наверняка дорогого меха прослеживалась вся его аристократическая утончённость. На полях шляпы скатывался снежок и поблёскивал в лучах фонарей. Эркель даже не заметил, как улыбнулся, не в силах сдержать этот приступ. — Ну я так и подумал... – Пётр окинул его несколько брезгливым взглядом. Впрочем, так могло показаться неопытному глазу из-за хорошей напущенности этой гадкой эмоции. Верховенский подтянул элегантным движением рук собственные перчатки. Вопреки тому, что он вышел совсем недавно из своих покоев, так как по удобству жил совсем рядом, он уже успел возненавидеть эту ночь и холодный зимний воздух. — Так зачем же ты меня сюда позвал? Изначально революционер и вовсе не хотел идти сюда. Он подумал, что можно было бы эту встречу отложить или он бы мог и вовсе не явиться, а потом сказать, что забыл или очень неудачно задремал как раз в это время, так как прекрасно знал, что Эркель ни то что обижаться не будет, а ещё и поинтересуется без капли иронии, хорошие ли сновидения он видел! Тем не менее обижать своего преданного щеночка он отчего-то не хотел. Впрочем, своей наивностью и простотой этот мальчишка давно смог забраться к нему под сердце, от чего он не редко относился к нему заметно теплее, нежели к остальным. Делал поблажки, требовал меньше, да и вообще любил. Не то благодаря его детскому личику, не то благодаря его взглядам на личность Пьера он так возлюбил этого юношу... Он не знал. Эркель даже дёрнулся, согласно кивая и начиная свой путь. Не на одном же месте стоять, верно? — Да.. Да. Вы меня извините, если отвлёк. — Это ничего. – пресёк его Пётр Степанович, зевая и демонстративно глядя на карманные часы. Он никуда не спешил, но слушать распинания мальчишки о том, как сожалеет о том, что посмел потревожить его святейшее спокойствие и рождественский отдых, ему не хотелось. Эркель всё понял. Виновато улыбнулся в своей манере, силясь проглотить собственные извинения, которые так и норовили соскользнуть с языка, вопреки яркому замечанию, что этого делать необязательно. — Мгм... Я с Вами поговорить хотел. Быть может, моя тема для разговора покажется Вам смешной, нелепой и неправильной, но она слишком долго мучает меня. Как бы я не пытался это скрыть даже от себя, я не могу. Не могу и всё тут, хоть убейте. Может благодаря последней фразе, а может только из-за такого интересного начала, но Пётр проявил заинтересованность в разговоре. Согласно кивнул, несколько вытягиваясь рядом со студентом. — Да-да, я уже всё понял, ближе к делу! Эркель опустил на него огорчённый взгляд. — Вот зря Вы так со мной, я ведь... Хищные, пропитанные северным морозом глаза резко и ощутимо болезненно для него впились в юношу. Он тихо ойкнул, осознавая, что фактически посмел упрекнуть Петра! — Извините, извините! Я вовсе не то имел ввиду! Я к тому, что я очень волнуюсь, и... Пётр не стал долго издеваться над юношей и, сложив руки за спиной, отвёл взгляд в сторону. Он понял, что имел ввиду Эркель, но напомнить его место стоит всегда и причём сразу же, чтобы не успевал зазнаваться. Кажется, он даже смог почувствовать, как Эркель облегченно вздохнул, обязательно подумав «Пронесло...» А пока руки студента не прекращали выламывать собственные пальцы за спиной. Может этого было не видно, но когда внешне он был слишком спокоен, то за спиной и в душе его творилось нечто. мысли совсем не чувствовались. Как бы он не готовился, он всё равно всё забыл! Взгляд снова вернулся к Верховенскому. «Нет.. Может зря? Зря, зря я всё это затеял! Не надо было ничего говорить, не надо было его вообще звать сюда!.. Но с другой стороны, что я ему скажу? Он ведь разозлится, если узнает, что я просто так его вытащил сюда.. Нет-нет, надо сказать, точно надо сказать.. » — Ты там уснул? – с явным раздражением интересуется диктатор, поднимая на него уже разозлённый взгляд. Снова он торопит события... «Нет-нет, надо точно сказать!» Эркель даже остановился, как вкопанный, чем вызвал крайнее удивление Петра Степановича. Он прекратил свой путь, останавливаясь напротив и задумчиво впершись в него взглядом. — Меня в Вас.. Сразу что-то привлекло. Я не знаю, что именно, Пётр Степанович, затрудняюсь ответить. Быть может, Ваша харизматичность или Ваша личность, Ваша душа... Пётр насмешливо фыркнул. Душа? У нигилиста? Забавно. Но рассказ наконец-то начал близиться к делу и он даже подался вперёд, желая скорее услышать развязку, о которой сердце уже давно пеклось. Ну же, Эркель.. Давай! — Я долго не мог понять, что со мной не так. Впрочем, я и сейчас сомневаюсь, так как прекрасно знаю, что это неправильно, и это болезнь... Но изо дня в день я ловил себя на мысли, что ужасно желал бы того, чтобы и Вы были больны этим! Более смотреть он на него не мог. Выпытывающий взгляд революционера слишком сильно издевался над ним, так что как и не хотелось остаться твёрдым, он всё же прогнулся под его влиянием и увёл взгляд в припорошенную снегом набережную. Как бы он хотел сейчас оказаться этим молчащим гранитом... По телу пробежала мелкая дрожь. Молчать долго нельзя – Пьер нетерпелив. — Изо дня в день я пытался отвлечься от Вас, но если не днём, то ночью, в моих грёзах Вы обязательно настигали меня. Тогда меня ждало счастье, а утром неминуемая гибель от осознания, что это был лишь сон. Вы меня простите, Пётр Степанович... Но я Вас очень люблю. Мечтал, давно мечтал о Вашей безграничной любви. И как же я был рад, когда хоть украдкой одаривали меня своим взглядом, когда хоть чем-то я привлекал Ваше внимание!.. Я люблю Вас, Пётр Степанович! Как только юное сердце может любить..! Как назло повисла гнетущая тишина. Тело одолела такая неподвластная слабость, что он готов был упасть прямо сейчас на землю, умирая под завывающую песню вьюги. Если бы он только смотрел на Верховенского, он бы видел, как удивление сменяется ехидной улыбкой. Он знал! Не мог не заметить намёки, взгляды, жесты, чувства! Замечал, но хотел подтверждения – и вот оно! Наглядное и чистосердечное признание, от которого он пуститься в пляс готов!.. Но интригу выждать хочет. Хочет полюбоваться тем, как румянец становится сильнее. Хочет понаблюдать за тем, как студент чуть не валится с ног, не имея силы поднять взгляд на него. — А ты смелее, чем я думал. Эта фраза отчего-то заставляет сердце упасть вниз и сильно ощутимо пораниться. Студент прикусил губу, стараясь сдержать стыдливый поток слёз, что вот-вот и хлынули бы из его глаз ручьём. «Стыд, стыд, стыд! Какой стыд и позор! Позор! Нет, никогда мне не отмыться от таких слов! Да лучше бы я отрезал себе язык!!» Ещё чуть-чуть и..! — Впрочем, я видел в тебе какой-то подобный потенциал. Сначала я думал, что мне всё кажется, но это не так... – революционер приблизился на шаг. Юноша уж хотел было шарахнуться в сторону, но тому не дал случиться Верховенский, начавший очень настырно оправлять чужую шинель. — Да, знаешь, что-то мы заболтались с тобой сегодня... Верно? Он поднимает взгляд и видит уже влажные щеки. Бедный Эркель! Не смог сдержаться от иронии, принял всё за чистую монету! Теперь его детское личико ещё больше напоминало физиономию ребёнка, который потерял собственных родителей на огромной площади, и сейчас растерянно стоял, обнимая единственную игрушку. У диктатора что-то упало в груди, упало в самый живот и забилось так быстро, что стало отдавать пульсацией по всему телу. Да он же сейчас в истерику впадёт от его насмешек!.. И неужели ему есть дело до этого?.... — Но-но-но, будет тебе сентиментальничать... Я тоже тебя люблю. Последние слова он произнёс почти шёпотом, притягивая к себе за края шинели студента и сливаясь с ним в столь долгожданном поцелуе. Пожалуй, мой бедный мальчик ожидал этого меньше всего. Весь короткий монолог Верховенского он стоял как на иголках, не в силах сдерживать жгучую боль от "невзаимной" любви, а как оказалось... Уже сквозь поцелуй на его губах разрослась слабая, совсем неумелая улыбка... Он оторвался вовсе не хотя, только от того, что неумело владел языком, но Пётр Степанович совсем не хотел прекращать ласки на том. Дав ему только выговорить очень неопределённое отрывистое "ох", он снова жадно впился в его губы. Ноги како сами подкосились и юноша, опираясь руками о чугунную ограду набережной наклонился, прогнулся ниже, позволяя революционеру мастерски главенствовать над его языком. Руки очень осторожно и нежно поползли к его спине. Пьер даже дёрнул плечами, когда они только-только коснулись его, но всё же позволил дотронуться и сцепиться в замке на шее. — В-вы правда меня любите? Сильно-сильно? – не веря в собственное счастье, отрывисто зашептал юноша, вглядываясь в блестящие вселенски притягивающим огнем глаза его ненаглядного Петра Степановича. — Настолько, что мне пришлось отодвинуть свои устои в сторону.. – облизнувшись, ответил Пьер, оставляя на припухших губах уже более нежный, пропитанный всей оставшейся любовью поцелуй. Была ночь, мороз, Нева и они вдвоём. И больше никого в их мире не было.