Ещё один день перед смертью

– Как же так, Пётр Степанович?.. – Эркель с искренним и детским непониманием уставился на Пьера. Революционер склонил голову со снисходительным пренебрежением в собственном взгляде, что в отражении зеркала приобретал только ещё более дьявольские черты. Словно бы в этом зимнем холоде застыло не нечто человеческое, присущее любому живому существу, а нечто даже более тёмное, нежели просто зло. Нечто за гранью зла. – Вы что, Эркель, и вправду думали, что я вечно буду торчать в этом городишке? Молчание со стороны солдатика говорило само за себя. Он, как бы замешкавшись и постыдившись своей наивности, увёл взгляд в сторону, скользя им по деревянным половицам. Они сходились в неровных стыках, сплетая собою причудливые узоры, сравни тем, что оставляет после себя разлитое вино. Разлитое вино. С ним у Эркеля были связаны самые что ни на есть красивые и будоражащие всё его сознание воспоминания. Однажды он по своей природной неуклюжести разлил вино на рубашку Петра Степановича, из-за чего тот был в гневе, но быстро нашел выход. Куда приятнее, когда твое тело очищают от липких пятен не полотенцем, а собственным языком, верно? Прикасаться к себе Пьер не разрешал, но тогда, возможно, подшофе, позволил Эркелю намного больше обычного. Мальчишка даже передернул плечами, прогоняя ту дрожь, что нагнана была незабываемыми воспоминаниями, отпечатавшимися в его памяти. Верховенский сейчас стоял недалеко от него и прихорашивался перед зеркалом, как бы растягивал и без того томительные минуты ожидания его ухода. Прапорщик заметно пригорюнился, теперь даже не в силах поднять взгляд на своего идола. Нынче это сопровождалось болью и жжением под веками, словно он смотрел на самое яркое в его жизни Солнце. А теперь это Солнце уходило. Пётр Степанович наконец прервал тишину звонким смешком, обернувшись к своему верному стороннику, что придерживал его чемодан. Он, должно быть, хотел было что-то сказать или возразить, но Эркель его опередил, находя в себе силы на то, чтобы задать вопрос. – Ну а как же всё то, что было между нами? Он не выдерживает и голос срывается на последних словах куда-то вниз. Юноша не может всё удержать в своей голове. В его глазах мечутся бесчисленные огни отчаяния, что вот-вот и исчезли бы по одному только действию Пьера. Но революционер только кривит губы в гаденькой скользкой усмешке. «Жалок...» – мимолётом озаряет его мысли такая дума, тут же исчезая где-то в закромах головы. Пьер приближается к офицеру, окидывая его изучающим взглядом. Терпкий аромат дорогого парфюма заставляет студента смущенно повести носом и подавить в себе собачье желание прильнуть к чужой груди. Эркель несколько отвел голову в сторону, как бы не желая даже смотреть в сторону искушающего одним своим присутствием обаятеля его жизни. – Эркель, скажите мне определение нигилизма. Офицер даже сначала не понимает, к чему это было вообще сказано. Он находит в себе остатки растоптанного самолюбия и поднимает взгляд на Петра Степановича. Его оскал уже и не вызывает прежнего восторга. – Нигилизм – современное течение, которое отрицает все общепринятые устои жизненных ценностей, морали и религии. – Ну вот Вы и ответили на свой вопрос, Эркель! – радостно воскликнул Пётр Степанович, сдерживая свой смех, так и норовивший прорваться через тяжелую грудь. – Я нигилист. И чего Вы ждали от меня, когда сливались в одной постели? Думали, что я брошу своё дело ради Вас? Ради «любви»? Вообще-то я даже представить себе не мог, что Вы питаете ко мне столь нежные чувства… Да, Ваша преданность поражала меня всегда, врать не буду, однако же, чтобы искренне возлюбить меня? Хо-хо, да это нечто повыше обыкновенного содомитства, из Вас никудышный приспешник! Пьер обводит своего оппонента странным взглядом, преисполненным даже не презрением, а.. равнодушием? Офицеру еле-еле удается пересилить себя, чтобы не содрогнуться под взглядом бесовских очей. Верховенский не медлит и продолжает свою мысль, отдаляясь от прапорщика. Уже развернувшись к нему спиной, он, кажется, сверяет карманные часы. – «Отцов и детей» читали? Современник наш выпускал, Иван Сергеевич Тургенев, кажется. Скучнейшего рода произведение! Однако Вы, как вижу, точь-в-точь Аркадий. Ради любви можете забросить высшее течение – нигилизм… Такие люди мне не нужны. – В таком случае, Вы Базаров? Базаров плохо кончил. – возражает Эркель, медленно, словно стараясь не спугнуть нигилиста, отставляя его чемодан в сторону. – Я лучше Базарова. Он – потерявшийся мальчишка, он мне не ровня. – тут же находится что ответить Пётр Степанович и разворачивается, однако встречает уже вовсе не простого никчемного офицерика. Эркель наставил на него револьвер. Взгляд его выражал только уверенность в себе. Уверенность присущую человеку, действительно вознамерившемуся убить своего врага. И не успевшие скрыться от зоркого взгляда студента удивление и даже страх, отобразившиеся на как всегда харизматичном лице Пьера, только больше подкрепили его в своих наваждениях. – Эркель, Вы с ума сошли! – Это Вы сошли с ума. Посчитали, что мною можно помыкать как удобной игрушкой, а сами позже решили скрыться с места преступления, бросив меня здесь на съедение царским псам? Очень умно, но непродуманно с Вашей стороны, Пётр Степанович. Видать, я чему-то у Вас научиться да смог, коли так затмил Вам взор своей преданностью, что Вы прекратили меня воспринимать как человека. Шоковое состояние Пьера не сыграло ему на руку, из-за чего он подпустил к себе офицера ещё больше. Странная паника даже поселилась в его груди – он может быть прямо сейчас убит! Выход был только один, и, по-видимому, придется прибегнуть именно к нему. Успокоив себя, Верховенский опустил руки и в доброжелательном жесте скрестил их замочком перед собой. И хотя страх изъедал всю его душу, он улыбнулся, намеренно лениво оперевшись спиной о комод. «Пристрелите?» – молчаливым взглядом интересуется он у своего собеседника, ловя первый звоночек: юноша дрогнул. Такая легкомысленная расслабленность со стороны революционера перед заряженным оружием сбивала с толку, заставляла вновь возвращаться к той мысли, что Верховенский – Нечто Высшее. – Нигилизм отрицает и смерть в том числе… – прошептал себе под нос прапорщик, как бы смиряясь с мыслью, что его выходка была бесполезна. А Пьер же в свою очередь продолжал удивлять. Он двинулся вопреки наставленному на своё тело оружие прямо к студенту и вскоре застыл перед ним как каменное изваяние. Теплота его размеренного чарующего дыхания коснулась чужого уха. Бес ласково коснулся губами его бледной как воск от свечи щеки, медленно поднимая ладонь. Но и без ее помощи прапорщик сдался. Револьвер выпал из его задрожавших в мелком треморе рук, и Эркель, позорно поджав персиковые губы, опустился на колени, заставляя диктатора охнуть. – Пётр.. Пётр Степанович, прошу, возьмите меня с собой. Я ведь всё понимаю! Вы не думайте, что я… Я люблю Вас, я не буду требовать от Вас того же! Просто позвольте мне следовать за Вами, и я буду молчать, и я буду говорить только по Вашему приказу, и я ни за что и никогда Вас не покину, клянусь! Жизнью своей клянусь..! – прерываясь на вздохи и еле подавляемые всхлипы судорожно зашептал офицер, сжимая в бесполезных объятиях дорогую ткань от одежды на нигилисте. Тяжелая рука Пьера коснулась светлой соломенной макушки, и легко огладила спутанные волосы. – Ну-ну-ну, тише, малыш Эркель, тише… Слова уж слишком громкие о своей-то «бесценной» жизни… – К чёрту слова! Вы совсем меня не понимаете! Я убить готов не Вас, но людей, но себя, лишь бы Вы шли за мной! Он не выдержал, сорвался на громкие рыдания, утыкаясь носом чуть выше чужих колен. В лице Верховенского выделилось яркое отторжение от студента. И он лишь убрал руку от своего подчиненного, переставая оглаживать соломенные волосы. Петр Степанович поднял его кисти и заставил подняться и самого, на удивление даже для офицера прижимая его к себе с необыкновенной обманчивой теплотой. Еле ощутимые поглаживания коснулись его спины, одаривая мелко трясущееся тельце юноши теплотой и лаской. Неужели он примирился? Начал любить или хотя бы задумался о том, чтобы позволить Эркелю так следовать за ним? В неумолимом упоении смотря на свое единственное светило в жизни, получая жалкие копейки за вылизывание его покрывшихся за время долгого пути пыльных ботинок? Но маленький бунт – тоже бунт. Местное восстание – начало глобального переворота по всей стране. Начало революции, несущей за собой потери. И речь может идти не только о стране, но и о психологии взаимоотношений людей. И Бес не мог допустить того, чтобы оно началось в его кругах. Те усердно возводимые им хитросплетения могли бы в миг порушиться, а по чьей вине? По вине такого «Кирсанова», который из-за неразделенных чувств готов был его пристрелить. Кто знает – одумается, перестанет видеть идола, так и решить снести макушку, да чтобы анархию учредить. Этого революционер допустить не мог. Эркель, наставив на него револьвер, подписал себе смертельный приговор. Верховенский заносит руку у самого горла, ласково оглаживает лебединую шею; солдат ощущает отчего-то прикосновение чего-то более холодного, нежели перчатки, но даже осознать не успевает – Бес, прижав его к себе, взмахивает рукой у самого горла и вспарывает артерии спрятанным ножом. Всё тело офицера начинает трястись от странного накатываемого на него удушливыми волнами холода. Он в треморе прикасается рукой к шее, ярко ощущая, как под рубашкой всё начинает мокнуть в разливавшимся горячем соке жизни. Пульсирующая боль даже не позволяет ему спокойно вздохнуть или сказать что-либо, в глазах его начинает всё плыть и плясать яркими огнями. Эркель делает шаг назад, ноги его подкашиваются, и только Пётр Степанович помогает ему не упасть, подхватывая за плечи. – Тише, тише, нежность моя, я рядом. Мне очень жаль, что я не дал Вам ещё один день перед смертью. – ещё с окровавленными руками молвит Пьер, вселяя в студента последние капли страха. Это настоящий Бес. Он даже не жалеет. Всё, что его заботит, так это как бы не запятнать рукава своей рубашки, укладывая офицера на пол. Его не волнует то, что совсем молодая жизнь ныне увядает прямо на глазах. Он словно опытный кукловод создаёт из тела своей очередной жертвы случайную позу и поднимается на ноги, как и ожидалось, оглядывая свой костюм. На последнем издыхании Эркель тянется к недалеко лежащему револьверу. Выстрел. Прямо над ухом у Верховенского свистит пуля и выбивает оконное стекло. Он оборачивается в ярости, кидая на прапорщика разъярённый взгляд хищника, но студент уже не совершает никаких телодвижений. Так и умерев в собственной крови, впитываемой половицами. Так и не получив ни любви, ни ласки, ни уважения. Верховенский подходит, чтобы забрать свой чемодан и скашивает на убитого свой взгляд. Носком туфли, Верховенский, откинув предварительно орудие убийства, поворачивает восковое личико прапорщика к себе. На нём так ярко запечатлелось умиротворение, что, пожалуй, нельзя было бы и предположить, будто его убили. Словно всё так и должно было быть. Словно он просто скончался от болезни, не мучавший его слишком долго, а лишь пару дней. Словно у него просто схватило сердце да и всё. Пьер смотрит на эту изумительную искреннюю чистоту и непорочность. Будто хочет почувствовать в своей груди что-то в ответ. Ненависть к себе, сожаление о действиях, горечь ну или хотя бы тоску по этому навсегда ушедшему мягкому голосу?.. Нет, ничего. Он ничего не чувствует, а потому только лукаво улыбается перед уходом: – А я был прав, когда говорил Ставрогину, что Вы дурачок, мой мальчик.