Мертвецы спасают затонувшее судно

— Слышишь крик — беги. Нападают — отбивайся или беги. Стреляют — не беги! Пригибайся к земле и лежи, пока не настанет тишина. Обратные — так мы их называем, потому что они возвращаются из своих миров, отплачивая за исполнение желаний, — не будут церемониться. Богам скучно: им нужно зрелище. Но ты не убивай. Чтобы не стало совсем тягостно. Понял? Стояла мертвенная тишина. Вокруг редкие деревья, кусты, да какие-то ящики. Чонгук не ощущал тревоги. Ему казалось, что это все весьма не серьезно. В чем сложность дойти от точки А до точки Б? Как в игре, только в роли зрителя — Боги. В Богов Чонгук, конечно, не верил. Он был одним из тех скептиков, что обязательно должны увидеть доказательство своими глазами. Мальчик вздохнул и подбросил небольшой портфель, поудобнее устроив его на худых плечах. Ему шестнадцать; он влюблен. И он на войне. И во всё мальчик верит, кроме последнего. — Готов, — бодро произносит и шагает вперед. Колин как-то грустно глядел Чонгуку вслед. Прокручивал сценарий. Они всегда так: не верят, глупят, пугаются, не доходят до финиша. Колину вообще-то жаль… что мальчик так сильно хотел. Колин не виноват. Его работа — находить людей, мечтающих искренне, очень сильно, и дарить им надежду на исполнение желаний. Колин, вообще-то, Бог. Он всесилен, угрюм и безэмоционален. Ему уже, кажется, много лет. Чонгук любит Тэхена. Тэхен Чонгука никогда не видел. Потому что Тэхен — артист. У него, кажется, полмира фанатов. И Чонгук очень хотел… хоть увидеться. Вылезти из маленького корейского городка, оказаться рядом с мужчиной, которого полюбил. Тэхену двадцать три. Чонгуку шестнадцать. Но Колин обещал, что в другом мире они окажутся равны. Во всех смыслах. И мальчик шагал. В портфеле болталось то, что он лихорадочно и необдуманно туда забросал. Колин сказал, надо брать только важное. Чонгук так и сделал: зажигалка, спички, веревка, бутылка, пластиковый стакан; плохо сложенный, с пятном от сырного соуса, черный дождевик, какие-то безделушки по типу кольца со знаком Конохи, обертки от жвачки и крошки от чипсов. А дальше в небольшой коробочке — фотографии. Изображение их большой, уютной семьи: мать, отец, старшая сестра, младший брат и сам Чонгук. А еще фотографии Тэхена. Их гораздо больше. Десять или одиннадцать. Все абсолютно домашние, будто Чонгук его фотографировал самолично: слегка смазанный фокус, Тэхен в берете, пальто и смешных перчатках, по стилю не подходящих к одежде, но ему наплевать. Тэхену, судя по видеозаписям, на многое плевать: он спокоен и источает какую-то взрослую, мужскую энергию. Возможно, мальчику нужен был отец или наставник. Его собственный пропадал на работе, занимался бизнесом, имел приятную, располагающую внешность. С семьей времени почти не проводил даже в выходные, лишь отлеживался в своей громадной кровати и смотрел программы про Африку. В голове у мальчика заиграло 'Top of the world', воспоминания об отце почему-то душили и звали назад. Но Чонгук смиренно брел дальше, следя за тем, как цифры на браслете убывают — ему нужно было пройти определенное расстояние до 'финиша'. Колин шел рядом, настороженно оглядываясь. Во время первого километра людей не наблюдалось. У Богов не так уж и много 'клиентов'. Нужны лишь особенно отчаянные, искренние, интересные. Чонгук был интересен. Колин еще не особо его разглядел, но многое сразу оказалось заметным с первого мудрого взгляда. Чонгуку шестнадцать. Любит того, кого он даже не знает. Импульсивен. Эмоционален. Наивен. Скептичен. Тонна максимализма, приправленная амбициями. Это всё — греческий салат из характерных черт любого подростка. А что особенного? Так сперва и не скажешь, почему Главные Боги выбрали его. Вроде обычный. Вроде не особо творческий, не гений, не второй Гайден или Шуберт. Боги знали одно. В этом мальчике, сейчас поющим себе под нос песню 70-х, зарождалась мужская, как в Мартине Идене, еще дремлющая сила, которая при правильном подходе могла перерасти в уничтожающую. Это в будущем могло доставить Богам удовольствие. Намечался захватывающий спектакль. Чонгук прошел час и немного присмирел. Бодрость сменилась мнимым спокойствием и растущей тревогой. Отсутствие людей и животных оставляло запах пустоты и жуткого одиночества, словно он единственный выжил во время апокалипсиса.

🌊🌊🌊

И оказалось, что доброте здесь не было места. Избранные, как несколько дней назад, принялись атаковать прямо рядом с тем участком, в котором находились Чонгук и Колин. Около каменных руин, за которыми мальчик и Бог болтали, взорвалась брошенная бомба. — Ублюдки, сволочи, — причитал Чонгук, полуползком-полубегом сорвавшись и побежав подальше. Кто-то пронзительно закричал, раненный. Взорвалась еще одна бомба, и Чонгук, никогда не бывавший в самой гуще атаки, припал к земле, не слыша ничего, кроме стука собственного сердца. Под боком мальчишка ощутил тепло человеческого тела: рядом плюхнулся тот самый раненый; его левая рука была липкой и покрасневшей, он зажимал ее правой, сплевывая землю и пыль, глубоко дыша. Чонгук весь трясся от ужаса, защитная каска, которую ему вручил Колин, сползла на глаза, а потом вовсе упала на землю. Мальчик ошарашенно глядел на нее, словно на злую собаку; придвинулся ближе к мужчине, уткнулся тому куда-то в подмышку, как утыкаются дети в грудь матери во время грома. Волосы мальчишки, будто седые, были присыпаны пылью, падали на глаза и курчавились от пота. Кровавая рука солдата прилипла к руке Чонгука, она словно приросла и не собиралась двигаться. Узкие плечи Чона, сейчас еще больше похожие на девичьи, дрожали; мальчик уткнулся солдату в шею, вымученно выдохнув в землю, но тут же вскрикнул, когда со спины кто-то резко схватил за шкирку и встряхнул — точно, ведь Колин должен был его спасти. Должен же был? Прилипшая рука с трудом отклеилась от кровавой, Чонгук не давался Колину, пытался вырваться, чтобы вновь припасть к земле и остаться там с уже испустившим последний вздох солдатом. Но Колин упрямо тащил его по сухой траве, тоже пригибаясь, забравшись куда-то за руины и схватив трясущиеся плечи, крикнул: — Соберись!

🌊🌊🌊

Чонгук уже пять часов не издавал ни звука, прижав колени к груди и поглаживая грязную одежду. Его неумолимо трясло, тянуло куда-то вдаль, даже ввысь. В желудке ныло, а в ушах стучало. — Какой же я трус, — нахмурившись, проговорил Чонгук. — Мне жаль, что ты видел это, Колин. — Тебе шестнадцать лет. Ты никогда не оказывался в подобной обстановке. Чонгук, невозможно быть стойким без определенного жизненного опыта. Мальчик молчал. Он всхлипнул, но тут же схватил себя за волосы у корней, оттянув, пытаясь заставить себя замолчать. — Жалеешь ли ты? — спросил Колин, понаблюдав за Чонгуком пару минут. Спокойный, ровный взгляд Бога скользил по растрепанным грязным прядям, разодранной рубашке и глубокой царапине на щеке, — это след от того, что уже в третий день «похода» мальчик сцепился с Обратным. — О чем? — О том, что испытываешь это ради встречи с Ким Тэхеном. — Нет. И не буду. Просто… я не думал, что ты сказал правду. Не думал, что здесь, вроде как, война. Казалось, ты просто пугаешь, чтобы я отказался. Но я смелый! И всё смогу! Колин улыбнулся. И потрепал мальчишку по грязным волосам.

🌊🌊🌊

Мальчик даже сумел завести парочку друзей. Он искренне делал вид, что окружающий ужас никак его не касался, поэтому с наивной улыбкой знакомился с парнями приблизительно своего возраста. Английский у Чонгука был на хорошем уровне; он даже представлял, как будет учить Тэхена. Не составляло труда беседовать с иностранцами, рассказывая о своих увлечениях и слушая их в ответ. Первого приятеля все звали Джексоном — многие сбивались в небольшие группы, чтобы было легче обороняться, работая сообща. Вот и Джексон состоял в одной из таких; туда присоединился и Чонгук по совету Колина. Теперь мальчик был рад и даже почти не одинок. Больше улыбался, шутил, обнимал. Позабыл грустить о Тэхене. Джексон был очень активным, искренним пареньком лет девятнадцати: в своем мире он заболел раком, поэтому последней надеждой стать величайшим поваром страны было согласиться на сделку, предложенную Богами. С Чонгуком они сразу спелись, потому что оба были очень открытыми людьми, хоть и с непростым характером. Драки между Джексоном и Чоном случались чаще, чем стреляли Обратные: подростки спорили на разные темы, особенно историко-политические, и ни один не собирался прекращать перепалку, соглашаясь с мнением другого. И все же такие мелкие ссоры не могли омрачить их дружбу, они все больше привязывались друг к другу. Еду для группы искали вместе: лесистая местность позволяла обнаруживать грибы и кислые ягоды; диких травоядных. Люди словно перенеслись во времена Робина Гуда, и казалось, что вот-вот послышится стук копыт, и разбойники украдут дичь. Чонгуку очень нравилось охотиться, с гордостью приносить добычу группе и слышать их одобряющие возгласы. Хищников здесь, слава Богам, не встречали. Готовили на огне, кто-то даже нашел топор в одном из ящиков и смог нарубить дров. Целую неделю от Обратных не было слышно ни звука. С одной стороны, Чонгук был рад проводить спокойное и веселое время с новыми приятелями, играть с ними в карты и делиться тайнами, будто девчонки. С другой стороны, томительное ожидание противников с каждым днем добавляло тревоги — это было отпечатано на лицах ребят, которые улыбались криво, натянуто, говорили тихо, навострив уши, ожидая чьего-то крика или хлопка ружья. — Эй, Чудик, я случайно твой карандаш раздавил. Какого черта ты на земле оставил свою писанину? — устало спросил Бентли, восемнадцатилетний американец с крашенными овсяными волосами и глупым клетчатым галстуком, болтающимся на шее. — Это был карандаш Тайкондерога, еще дедушкин. Он оставил его между страницами тетради, в которой высчитывал расходы. Я решил забрать его себе, как напоминание о доме. Всё равно дедушка больше ничего не запишет, — грустно и коротко зачем-то рассказал Чудик. Он соединял куски карандаша, хмурясь, поправляя спадающие очки, у которых искривилась одна дужка — опять же по вине Бентли, тот никогда не смотрел себе под ноги. — Не время раскисать, приятель! Эта деревяшка тебя в бою не спасет, так что лучше постарайся ее заострить, чтобы воткнуть проклятому Обратному куда-нибудь в глаз. Я тебе ножик дам, — Бентли принялся рыться в своем грязном рюкзаке, в котором копошились муравьи из-за оставленной там приоткрытой банки варенья. — Эй! Мы же договорились никого из них не трогать, — повысил голос Роберт, парнишка с жидкими усиками и перебинтованным плечом. — Послушай, Роберто, — начал Джексон. — Жаль огорчать, но либо они нас, либо мы их. Как видишь, тебе уже досталось. Я вот майки своей лишился, пока тебе повязки делал. Молись Черту, чтоб у тебя заражения не было. Медиков тут среди нас нет. — Уговор есть уговор, — возразил Чонгук. — Не знаю, как остальные, но я лучше умру, чем нанесу кому-нибудь вред. Я не хочу осуществить свою мечту, а потом понимать, что я ради нее… — Кстати, а вы ведь понимаете — чтобы вернуться домой, вам нужно будет убивать? — вдруг прервал спор Алан, самый старший. Все притихли, сдулись, как воздушные шары. Чонгук ссутулился и опустил голову. Остальные тоже стали младше, уткнулись глазами в землю, будто провинившиеся дети. У Алана был авторитет даже не из-за возраста, а из-за стойкого характера. Именно он помогал многим, поддерживал, показывал, как нужно себя вести в разных ситуациях и как избежать серьезных травм при столкновении с Обратными. Одно дело понимать. А другое — верить. — Опять ты портишь веселье, Алан, — попытался разрядить обстановку вдруг побледневший Бентли. Все, увидев такую реакцию того, кто относился к самому жуткому происшествию с юмором, словили приступ легкой паники. — Бентли, ты чего? — Джексон внимательно посмотрел на приятеля, обмахивая его со всех сторон. — Плохое самочувствие? Бентли отмахнулся и уселся у дерева, ножиком чертя по земле бессмысленные линии. Затем он отбросил оружие, будто обжегся — неужели этим он… будет убивать через какое-то время сам?

🌊🌊🌊

— Эти черти хоть когда-нибудь перестанут? — вздохнул Чудик. Он обронил свои очки во время бега и теперь почти ничего не видел. Только по голосу отвечающего он понял, что разговаривает с еле дышащим Чонгуком. — Перестанут. Всегда перестают. — Сегодня долго. И только издалека. Почему не подходят сюда? Может, позвать? — Чудик и правда привстал и выглянул из-за ограждения. — Прекращай. Так ты ничего не добьешься. Не нужно стараться. Всё равно убьют. — А я и так умер. Я — мертвый. — Нет. Ты — Чудик. — Я имя свое забыл. Значит, мертвый. — Так не бывает. Не забывают люди имени своего. — А я забыл. Когда умер. — У тебя паника? Алан говорил: дышать нужно глубоко; расслабиться, помнишь? — Ты такой наивный, Чонгук. Меня так раздражает, что ты правда ничего не понимаешь. — Не время для очередных ссор. Здесь и так все на иголках. Еще успеется, а ты успокойся. — С чего ты решил, дурачок, что этот парнишка твой полюбит тебя? — Я не решал. Мне достаточно хоть рядом с ним оказаться. Быть может, мы и не заговорим ни разу за все время. — Вранье. Как его увидишь, сразу забудешь этот бред. Чонгук ничего не ответил. У Чудика такое нередко случалось: он бросался на всех, огрызался. У Бентли научился. Хотя тут каждый понемногу сходил с ума и чем быстрее доходил до финиша, тем с большим количеством рассудка оставался. Мальчик еще держался. У него лишь иногда тряслись руки: вот и сейчас, от стрельбы, которая частенько слышалась над их головами, он зажимал ладони между ногами, потом ими же закрывал уши. И вдруг заиграла музыка. Пианист исполнял Рару* томно, меланхолично и моментами как-то тоскливо. *Рара — шутливое прозвище Мориса Равеля. А Чудик все продолжал болтать. Он нес уже откровенную чушь, очень некрасиво выражался и раздражал своим лепетом Чонгука. Чудик своей речью прерывал музыку. Чона нельзя было назвать грубияном — он ненавидел цитировать Геца фон Берлихингена*, потому что был воспитан в культурной семье, где все были творческими личностями. Но как-то раз, когда он пригласил весь класс к себе на день рождения, и один из знакомых пнул пианино, назвав «никчемной дрянью», подросток не выдержал и выразился самым нечестивым образом. *цитировать Геца фон Берлихингена — Гёте, «Гёц фон Берлихинген»: «Sag deinem Hauptmann… er kann mich im Arsch lecken» — «Скажи твоему начальнику… он может меня поцеловать в задницу». И сейчас Чонгук радостно выругался прямо в лицо Чудика. Тот даже немного опешил, потому что Чон и впрямь никогда не позволял себе ругаться, даже если ситуация была отвратительной. Стрельба не прекращалась, Чонгук постоянно тер глаза, отчего они краснели, мотал головой, чтобы воронье крыло волос спадало на лоб. Пианино вновь заиграло. Рара всё не унимался, стучал по мозгу своими ледяными клавишами. Нельзя было понять, что громче — пули или пианист. — Зуб даю, что как только с Техёном этим своим увидишься, тут же набросишься при всех, — провоцировал его Чудик, находя в себе силы смеяться искренне, будто произнес уморительный анекдот. Чонгук на это никак не ответил, только улыбнулся в ответ. Мальчик вообще был человеком очень веселым, позитивным, все в команде воспринимали его за младшего брата, которого хочется защищать и радовать. Даже Бентли как-то отдал ему огромный кусок жаренного на костре мяса, хотя другим пожадничал. «Ешь, тебе нужней. Исхудал совсем, где мышцы? Тэхёну вряд ли дрищи по вкусу!» И Чонгук послушно ел и не мог сдержать слез от подобной заботы. — А этот твой Техён — тоже пидорас? — Он Тэхён, а не Техён. Еще не надоело? — самообладание мальчика постепенно трескалось. — Ни капельки. Уж признай — часто представлял, как он дает тебе? Или ты сам пассивчик? Чонгук крепко сжал кулак и ударил друга в челюсть. — Бьешь, как девчонка! Тогда Чон ударил еще раз с большей злостью, и чуть не сломал Чудику нос. Мальчик навалился на друга, оба оказались наполовину уязвимыми и открытыми выстрелам. Чонгук знал, что драться — совсем не выход. Но накопившееся внутри так сильно жгло, желало вырваться наружу, а еще Чудик на самое больное надавил. Потому что Чонгук порочным быть совсем не хочет. Он Тэхёна спокойно любить хочет, платонически. Слишком театрально. Как Шиллер или Гёте. Но не всегда получается. Стрельба на минуту прекратилась, что позволило Чону пробежать до следующего ограждения и оставить Чудика с кровоточащим носом. Было даже страшно представить, по какой причине сотни зданий находились в таком ужаснейшем состоянии, что крыш не осталось почти нигде, лишь голые, холодные, каменные стены. Чонгук представлял, что когда-то здесь был старинный город, наполненный шумом от жителей. Мальчик взглянул на отсчет оставшихся километров. Там отобразилась какая-то немыслимая цифра, словно Чонгук всё это время находился на месте. Когда это всё уже закончится? Вдруг Чон осознал, что Чудика нет под боком, а Рара уже давно замолчал. Сколько он так просидел? Выстрелы возобновились, даже послышались гораздо ближе. Он заметил, как из-за того ограждения, от которого он убежал, выглядывает острое плечо Чудика. Плечо тоскливо выглянуло сильнее, потом поднялось и превратилось в тощую грудную клетку. — Совсем спятил?! — подбежал к нему Чон, повалив на землю. Чудик принялся брыкаться, орать, молить отпустить, ибо он хочет сдаться. Пуля все же задела его бок и уже давно серая, когда-то белая, толстовка окрасилась в бордовый на месте раны. Чонгук хорошенько треснул приятеля, чтобы тот пришел в себя — подобное помутнение случалось с каждым, первым — у Роберта. Чон тогда очень испугался, застыл и выпучил глаза. Чудик, вроде, успокоился. Лежал смирно, громко дышал и хрипел — бок сильно болел. — Давай, тебе нужно сесть и не двигаться, — Чонгук достал из сумки бинт — каждый на всякий случай положил его к себе в сумку, чтобы как можно скорее прийти на помощь нуждающемуся. Чон кое-как перевязал Чудику живот, затянул потуже, унял свои рвотные позывы от вида раны и присел рядом, схватив огромную ладонь приятеля, чтобы хоть немного поддержать. — Прорвемся, товарищ. — Чонгук. — М? — Я правду сказал. Чонгук вздохнул и очень сильно захотел дерзнуть — он бы ни в коем случае не накинулся на Тэхена при первой встрече. — Я по-настоящему умер. — Как? — Преступник начал отнимать мой портфель. А у меня там курсовая была, я еще специально папку покупал, синюю, как море. Эта мразь решила, будто я богач — я еще тогда одевался стильно, выглядел прилично весьма. Ну и пырнул меня ножом… Да так, что когда меня нашли, уже поздно совсем оказалось. Я еще на небо глядел, и как тот герой из романа какого-то русского классика смотрел наверх и думал, что «вот бы все таким простым было, как это небо». Так меня и нашел Бог. Я уже умер. А он мне предложил стать живым. И сказал, что сделает так, чтобы моя мама мной гордилась. Хэй, у тебя прибор сейчас взорвется! Чонгук вышел из оцепенения и глянул на руку — там теперь цифра увеличилась чуть ли не вдвое. Накрыла паника. — Черт, ты же за мной вернулся! Какого хрена? Тебе что, не сказали? Если обратно возвращаешься, километры нагоняют. Чонгук опешил. Он не плакса, честное слово. От улыбки даже часто болят щеки. Он здесь еще почти не плакал. А сейчас зарыдал. — Эй, дружище, перестань! Мы с тобой до конца, вместе дойдем, не пропадешь! Ах, эти сволочи, пусть засунут свои винтовки себе в задницу! А ты перестань хлюпать, Чонгук! Подумаешь, только с нами времени побольше проведешь! Чонгук смотрел на рану Чудика, на его поцарапанные руки, кровавый нос и плохо видящие глаза. Тот смотрел серьезно, дружелюбно — такого Чудика мальчик еще не видел. Чонгук перестал плакать. И решил немножко повзрослеть.

🌊🌊🌊

Ребята были искренне удивлены, когда почувствовали запах свежеиспеченного хлеба. Они недавно уже заглянули в пару ящиков, запаслись едой и аптечкой. — У меня сейчас слюна затопит всё поле, — пожаловался Джексон, звучно сглотнув. — Это всего лишь очередная ловушка, — пробасил Алан и отвернулся, отошел подальше от видневшейся булочной. — Перестань, они не могут быть настолько жестокими! — Джексон взглянул на лидера щенячьими глазами и демонстративно облизнулся. — Наверняка пекарь — Обратный, еще и Избранный. Тебе не кажется подозрительным, что посреди поля находится булочная? Еще и так далеко ощущается аромат? Ребята дружно кивнули и присели. Ждали, когда кто-нибудь из округи всё же осмелится подойти и попросить хлеб. А Чонгук очень заскучал по семье. Его мама работала в пекарне, когда еще не очень много зарабатывала на творчестве. Лет в тринадцать он просто обожал сбегать вниз по лестнице на крыльцо, заворачивать за угол и распахивать скрипящую дверь. Хлеб у мамы в пекарне всегда был очень мягким и горячим. Через некоторое время кто-то вынырнул из небольшого озерца и направился прямо к булочной. Все замерли в ожидании, Роберт схватился за Чонгука и пошевелил своими жидкими усиками, поглубже вдыхая аромат. Волосы ребят еще были влажные, курчавились и прилипали ко лбу. Осень еще была теплой, дождей не предвиделось, стояла одна жара, которая вынуждала парней до посинения, как мальчишкам, купаться в озере, плескаясь друг в друга водой. Человек подошел к пекарне и заговорил с продавцом. Роберт уткнулся в плечо Чонгука и шмыгнул носом. Сам Чон тоже сидел ни жив, ни мертв, только уперся взглядом в этого бесстрашного мужчину и не мог пошевелиться. Тот лишь взял несколько буханок хлеба и ушел. Прошла минута. Две. Никакой стрельбы или взрывов не было. — Это может быть подставной человек. Не смотрите так на меня, — спокойно ответил Алан на одинаковые взгляды шестерых. — Давайте попросим Колина! Он тут Бог, вообще-то! — Я не имею права помогать игрокам, — ровно сказал Колин. — Тогда с чего ты за Чонгуком таскаешься и пылинки с него сдуваешь? Нам вот никто не помогает из главарей! — надулся Бентли и сложил руки на голой груди. Он уже успел заполучить несколько шрамов, а к Чудику теперь еще больше докапывался: «Глянь, у тебя на боку теперь тоже останется шрам, прям как у меня! Может, станем подружками, а, Чудик?» Колин ничего не ответил, но не остановил рванувшегося вперед Чонгука. Тот обладал неким желанием геройствовать — опять же, спасибо Гёте, — накормить товарищей, а то в последнее время он не очень помогал во время поиска пищи, только шутки шутил, да улыбался. «Скоро лицо треснет, перестань лыбиться, — недовольно проговорил Роберт, всматриваясь в чащобу в поисках живности». С каждым шагом мальчику становилось страшнее, но смелость не убывала, и он старался уверенней шагать вперед. Пот капал на глаза, приходилось часто моргать и смахивать капли, чтобы быстро среагировать на возможное агрессивное движение со стороны пекаря. В лавке оказался широкий выбор выпечки, даже сладкой. Но у них и без того с водой были проблемы, потому приходилось экономить, что вряд ли было разумным захватить и десерт. Поэтому Чонгук, даже не глядя на булочника, похватал в руки хлеб, немного подумал и все же прихватил еще парочку сладкой выпечки. Никого не смутило, что Чон прижимал добытое к потному телу, что не все удержал и пришлось возвращаться за выпавшим из рук. Бойцы жевали быстро, тихо и благодарно улыбались «герою». Чонгук ощущал гордость.

🌊🌊🌊

С украденным хлебом экономили, как могли. Он уже засох, совсем не пах — только пылью и мукой. Но жаловаться отвыкли. Каждый из них в начале брезговал пить из ручьев, есть непонятно что с деревьев, беспокоился об испорченном внешнем виде, то есть о том, о чем волнуются люди в повседневной жизни. Но теперь бойцы стали более ответственными, возмужали; те, кто когда-то смел шутить про войну и солдат, смиренно умолкли. А Чонгук не сильно изменился, все так же ходил веселым, светил своим внутренним светом вокруг и радовал глаз тех, кто постарше. За некоторый промежуток времени ребята встретились с другими бойцами, узнали несколько полезных советов, — к примеру, что не стоит так наивно подходить к каждым прохожим, потому что Обратные часто притворяются, что не являются врагами; послушали причины, по которым люди решились исполнить свою мечту вот таким тяжелейшим образом. Начались дожди. Рыхлая земля превратилась в грязь и слякоть, подошва скользила и утопала, мерзко причмокивая. — Оно жует мои ботинки, — перекосился Бентли, поднимая ногу. — Эй, Терпила, у тебя уже по щиколотку грязищи! — Это почему я терпила? — Кто от Обратного не оборонялся? Надо было вдарить, а на тебя смотреть жалко было. Если бы не твой верный рыцарь Колин, ты бы уже давно… — Уважаемый, попридержите язык, — Бог посмотрел спокойно, но в черных глазах блеснул огонек злости. — «Уважаемый»… Ха, кто тут меня уважает? Все молчали, потому что вымотались. Раздражение с каждой минутой наполняло чашу, грязь чавкала громче. Начинало казаться, будто сама земля является врагом и желает всех погубить. Дождь всё усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Люди, привыкшие к жаре, бежали к ящикам в поисках одежды, еды и хоть чего-нибудь полезного. — Там могут храниться книги? Один немец сказал, что нашел здесь книгу. — Зачем спрашивать, Терпила, если сам знаешь ответ на вопрос? — Перестань уже звать меня так. «Чудик» хотя бы имеет какое-то основание. — Пардон? — названный обернулся и косо взглянул из-под мокрой челки черных волос. — «Экскюзи муа, французи», — Бентли закинул на плечо Чудику руку, повиснув на нем. — Но ты взаправду Чудак какой-то. Ходишь, молчишь, но много ешь. Уж лучше наоборот. — А ты француз? — спросил Роберт. — Как будто ты не заметил, как он произносит все английские словечки с «R», будто он француз, — Бентли вздохнул, но тут же улыбнулся, взглянув на хмурого Чудика. — Ты чего загрустил, дорогой мой? Ну, идет дождь и идет, пусть только уходит подальше, да, ребят? Кто-то из парней промычал — на большее сил не хватило. Но остановиться было негде; вокруг открытое поле, не присесть, разве что в грязи, да на холодную траву. Им встретился японец, с которым радостно поболтал Чонгук — и китайский, и японский он знал неплохо и наконец смог пообщаться с азиатом. Тот ответил, что иногда находил книги, уже порядком потрепанные, на английском языке. По большей части классика, по типу Диккенса, а бойцам нужен кто-то наподобие Чейза, чтобы события развивались быстро, а произведения были небольшого объема. Еще японец сказал, что здесь, на самом деле, много интересных женщин, но они почти все «слегка отчаявшиеся». Чонгук к женщинам в этом мире подходить боялся, они казались отстраненными. Возможно, они полюбили здесь какого-то солдата, а тот погиб. Либо у них тяжелая судьба, не дающая покоя. Как у многих из них. И тут Чонгук задумался. Японец продолжал тараторить, наконец найдя понимающего его язык собеседника, а мальчишка размышлял: как он умудрился не ценить того, что имел? Не то чтобы он бежал из дома, потому что не мог жить без Тэхёна, но… вообще-то, такие мысли имели место быть. Теперь это казалось забавным, конечно. Чонгук не жалел. Пока еще. Но ему показалось, что цена слишком высока. И он слишком мало попросил. Почему он просто не сказал, что хочет оказаться в мире, в котором Тэхён его безумно любил? Даже необязательно безумно, главное, чтобы просто — любил. А так получается, что… вот бредёт Чонгук по грязи, у него саднят руки, потому что расцарапал их, когда упал с яблочного дерева, еще умудрился разодрать о ветки предплечье, нехило так, возможно, даже след останется. У него болит спина от грузного рюкзака, набитого оружием; тем, что он брал из дома; едой и бутылкой с водой. Но сейчас можно было просто открыть рот и вода просто капала с неба. Он жутко скучает по своей семье. Да, все, кроме мамы, особо не участвовали в жизни друг друга, не интересовались проблемами, и в стенах дома частенько сквозило одиночество, даже если каждая комната была занята. Но все же семья — это те люди, которые любят нас, пока мы — никто. Мы всегда возвращаемся домой, — думал Чонгук. А куда сейчас возвращаться мальчику? Дождь стих, поднялся несильный ветер. Осень здесь была утрированной, если уж сентябрьская жара — то под 35 градусов по Цельсию, если дождь — то непременно ливень с крупными каплями. К тому же, постоянно гремел гром, которого Чонгук стал жутко бояться — это природное явление теперь напоминало ему звук взорвавшейся бомбы. После плотного обеда обнаружилось, что вновь недостает воды. Неподалеку послышалось журчание ручейка, так что Чонгук предложил сходить и набрать всем. — Вот это я понимаю — не терпила! — брякнул Бентли. — Нельзя отпускать его одного, — возразил Джексон. — Я с тобой скажу, бутылку сам не унесешь. Еще на Обратного наткнешься. — Не наткнусь. Я тихий. — Никаких возражений! — Джексон выложил вещи из рюкзака на землю, чтобы освободить место. — Отпустите мальчика, пусть сам сходит. А у меня к тебе, Джексон, дело есть, — Алан поднялся и отошел в сторону, прося следовать за ним. — Постарайся побыстрее, Чонгук! — пожелали ребята и прилегли на рюкзаки, чтобы вздремнуть, ощущая, как ноздри щекочет петрикор. Чон бодро зашагал, подбрасывая рюкзак на тонких плечах. Его тело немного обросло мышцами от постоянной ходьбы и держании тяжелых винтовок — Алан учил их стрелять, попадая в цель, и обороняться, будучи безоружными. Так что Чудику повезло, что Чонгук не применил полученные навыки на нем в той драке у полуразрушенной стены. Вот вдали оказался виден ручей, к которому радостно подбежал мальчик. Он поочередно набирал воду, завороженно наблюдая за тем, как прозрачная, сверкающая на солнце струя заполняет емкость. Отвлеченный от окружающего мира, задумавшийся о своем, Чонгук потерял бдительность. Нападающий нанес удар, мальчик плюхнулся головой в ледяную воду. Обратный держал голову Чонгука, чтобы тот не мог ни секунды вдохнуть. Мальчик брыкался, пытался оттолкнуть врага руками, но его слабые ладони безрезультатно бились в чужую грудную клетку. Тогда Чон перестал двигаться, притворившись, что задохнулся, и когда противник ослабил хватку, тут же пнул его со всей силы, которая осталась. Враг даже не позволил отдышаться и навалился на мальчика, пытаясь вновь утопить, но юркое юное тело отпрыгнуло в сторону — обучение Алана не прошло даром, потому что ловкость могла помочь Чонгуку выиграть этот нечестный бой. Мужчина напротив был щуплым, но весьма силен. И все, на что решился мальчик, это лишь резко боднуть врага в живот так, что тот упал в ручей, и понестись к своим, позабыв бутылки и рюкзак. Растрепанный и мокрый мальчик бежал так быстро, как только мог. Скользкая подошва кроссовок не немного затормаживала движение, но рвение и искреннее желание выжить заставляло игнорировать любые препятствия. Ребята тут же всполошились и пришли на помощь. С Чонгуком остался Колин, накинул ему на волосы чью-то футболку, чтобы хоть как-то прекратить озноб мальчика. Остальные побежали к ручью с явной целью уничтожить противника. Можно было даже услышать спор Чудика и Бентли: кто из них убьет Обратного. Чонгука стошнило. Нос у него был заложен, он высморкался в отданную футболку, но все равно ощущал запах дождевой ледяной воды, ему казалось, что он все еще там и не может дышать. Мальчик сжался, ссутулился, затрясся. Колин молча наблюдал. — Ты даже не обнимешь меня? — жалобно спросил Чонгук, шмыгнув. Колин отрицательно покачал головой. Чонгук очень хотел заплакать, но сдержался. — Это всё ты виноват! — кричали на Алана. — Ты его отпустил! — А я хотел с ним пойти! Если бы я просто пошел с Чонгуком… — На вас обоих бы напали. У Обратного было оружие. Вы его только втроем уложили, — спокойно ответил лидер, хотя самому было жаль, ведь подобной ситуации могло не произойти. — Чонгук, брат, ты как? — спросил Джексон, у которого виднелся небольшой порез на лбу. Бентли уже успел дать ему прозвище — Гарри Поттер. — Я его… — Чего? — Я его… — громче повторил дрожащий мальчик, — ненавижу. — Хочешь посмотреть, как мы эту мразь победили? Зрелище не для слабонервных, конечно, но ненависть тебе не к кому теперь испытывать, так что можешь уже перестать ненавидеть его. — По-моему, Бентли сейчас сказал самое большое количество слов за один раз. Развиваешься, товарищ, — заметил Чудик. — Тэхёна. Я ненавижу Тэхёна, — громко и зло отчеканил мальчик. — Ты чего? Этот мужик тебя по башке треснул? Это пройдет, брат. — Это из-за него всё. Из-за проклятого Тэхёна. Если бы не он, мне бы не пришлось испытывать… всё это, — сглотнул Чонгук, потеряв нить мысли и вообще себя. Все стояли и смотрели на него, ставшего вдруг чужим. Не верилось, что Чонгук вот так отзывается о том, о ком им уши прожужжал настолько, что Роберт засекал пять минут и только в течение этого времени позволял мальчику тарахтеть о Тэхёне. — Образумься. Тебя этот парень не знает даже. Слишком рано ненавидеть, не встретившись, — Алан постарался указать на необходимость здравомыслия. — Вот именно. Его нет рядом. Когда он так нужен. Он меня не спас там, когда я захлебывался ледяной водой. Не спас, когда я уже на третий день вынужден был выдерживать атаку Обратного. Когда мы не ели несколько дней и играли в слова, а на ум приходили только названия блюд. Когда у меня болели ноги, но я должен был идти, чтобы побыстрее приблизиться к нему. Где он, черт возьми?! — Ругаться не надо, Чон Чонгук, — остановил Колин. — Это серьезно всё, что тебя сейчас волнует? — возмутился Джексон. — Твой подопечный, если будет угодно, клиент, только что чуть не погиб. Он обвиняет во всем человека, которого любит. Я тебя совсем не понимаю. Никто здесь не понимает. Почему ты не способен поддерживать других? — Я и так подарил ему возможность исполнить свою мечту. — Но каким способом! — Не моя вина, что таковы правила. Невозможно получить желаемое без каких-либо жертв. — Даже если эта жертва — детство? — Даже если эта жертва — детство.

🌊🌊🌊

Дойдя до порта, бойцы за мечту должны были сесть на корабль и проплыть до следующей территории. Две недели они могли отдохнуть, найти приятелей, повеселиться и вообразить, что им не нужно будет в скором времени вспахивать землю выстрелами и своими телами. Чонгук был очень рад, что Боги позволили подобную роскошь. После того случая с Обратным мальчик быстро оправился — он вообще старался не смотреть в прошлое, убеждая, что всё было лишь ночным кошмаром. Поэтому улыбка вновь заиграла на его юношеском лице, он постоянно откидывал отросшие волосы назад, потому что те лезли в глаза и щекотали. Еще свежа была радость от своеобразной свадьбы прямо посреди поля; под тихие выстрелы заключили брак двоих возлюбленных, устроив столпотворение за грудой камней. Бентли выпросил у рядового бутылку спиртного и дал каждому свидетелю бракосочетания сделать глоток. Чонгуку, конечно, особо не досталось: он слишком робко крутился вокруг пьющих и получил напиток последним. Легкий морской бриз развевал тонкие рубахи, позволяя прохладе обволакивать тела, а людям — чувствовать себя защищенными. Перед глазами бойцов оказался огромный лайнер, какой-то Ноев ковчег. Чонгук принялся с интересом разглядывать лица незнакомцев. Кто-то выглядел вполне здоровым, кто-то ужасно хворал, кашлял; его тошнило прямо на пристань, но люди с равнодушием ожидали, когда разрешат посадку. Многие еле стояли на ногах, некоторые части их тела были перевязаны. У кого-то уже отсутствовала одна рука. Чонгук отвернулся. В конце концов, последний человек ступил на борт лайнера, и морской транспорт поплыл вдаль. Ребята первыми пробились к перегородке, чтобы выглянуть наружу, посмотреть, как волны играют со светом, ощутить, как потоки ветра холодят лицо. Позади было очень шумно, потому что толпа пыталась без очереди проникнуть в больничное крыло и палаты — большое количество раненых не могло дождаться, когда им хоть немного облегчат ноющую боль. Выкрики на разных языках смешались в один поток брани, грязные, влажные тела слипались друг с другом — кто-то даже устроил драку, ухудшив положение еще сильнее. Но главврач рыкнул так громко, что все разом замолчали, встав по стойке смирно. Постарались как можно более организованно выстроиться около входа, но общее настроение все еще было угрюмым. Чонгук был рад, что не получил серьезных травм и не являлся сейчас частью той толпы. У него лишь болела голова, да немного тошнило — сказывалась морская болезнь и запах гноившейся плоти, заполнивший, казалось, каждый уголок лайнера. Тех, кто не нуждался в медицинской помощи, повели в столовую. Она была огромной, будто расширяясь каждый раз, как в нее входил еще один человек. Шикарные сверкающие люстры свисали с высокого потолка, освещая всё пространство и пленяя своим великолепием. Бойцы словно разом стали богачами, которые могут позволить себе такую роскошь. Начали подавать блюда. Меню не оказалось, но то, что приносили на тарелках, имело восхитительный вкус. Даже аллергики были настолько голодны, что позабыли обо всем на свете, гремя ложками и вилками, заполняя зал лязганьем посуды. Все молчали, только дружно трапезничали, уткнувшись в свои тарелки, позабыв о том, что после длительного отсутствия нормальной пищи ни в коем случае не стоит за один раз наедаться до отвала. Поэтому Алан, как бы ни капризничали парни, запретил им опустошать тарелки полностью. — Ты говорил, что воевал, — спросил Джексон с набитым ртом у командира. — Где? — В Мексике. Гражданская. — Тяжело было? — За столом не покажу. — Алан, у меня спина не сгибается уже второй день! — возмутился Бентли. — Я очень рад и благодарен, что ты нас учишь дисциплине, устраиваешь пробежки, марши и заставляешь долго стоять, держа осанку, но здесь-то хоть можно отдохнуть? — В последние пару дней — да. До этого не смейте расслабляться. — Колин, а Богам тоже есть надо? — поинтересовался Роберт, успевший уже выбрать себе небольшую комнатку с собственной уборной и побрить злополучные усики, из-за которых над ним все подшучивали. Перед этим он протолкнулся в медпункт, чтобы ему обработали плечо. — Нет. — Почему? Может, ты — растение и питаешься благодаря фотосинтезу? — Черт, это не вода, что ли?.. Нам водку налили. — Чудик поморщился после выпитого и отобрал у Роберта его стакан. — А то думаю, с чего это ты вдруг разговорился. Эй, Чонгук, харе на мясо налегать! Алан стукнул Чона ложкой по лбу, тот брезгливо вытер оставшийся след от соуса и нахмурился. — Мне мышцы нужны. А как они без белка расти будут? — Хах, тебе, может, протеинчика принести? — Ой, отстань, — Чонгук поднялся и вышел из-за стола. Он еще не знал, куда направится, но есть больше все равно было нельзя, а ребята после еды очень любили над ним подшучивать. Поэтому он вышел из столовой, побрел куда-то и вышел на открытое пространство с лежаками и зонтиками — Чонгук уверен, что долго этот порядок не продержится, потому что солдаты будут драться за каждое удобное место. Когда мальчик подходил к ограждению, чтобы взглянуть на воду поближе и побыть одному, пока большая часть бойцов в столовой расхаживала по лайнеру, рассматривая все залы для развлечений. И тут Чонгук заметил Тэхёна. Тот стоял совсем рядом, глядел на воду, держась руками за поручни. Его волосы — черные и мягкие. Его фигура — статная, сейчас немного сутулая. Даже его стиль в одежде — эта рубашка викторианской эпохи, широкие брюки с подтяжками. Все выдавало в этом человеке Ким Тэхёна, даже казалось, что запах одеколона именно такой, как у него. Очевидно, мужчина уже успел позавтракать в столовой и сходил в гардеробную и уборную, постаравшись смыть с себя все следы прошлых недель. Но что он здесь делает? Почему… точнее, как посмел Колин позволить Тэхёну проходить через всё это? Чонгук не смог сдержать слез, глядя в широкую мужскую спину, хотелось прикоснуться, обнять, сказать, что Чон Тэхёна спасет. Мальчик громко всхлипывает, заставляя мужчину обернуться. Конечно, это никакой не Тэхён. — Вы в порядке? — спросил юноша с азиатской внешностью на английском с явным американским произношением. Чонгук кивнул, разглядывая парнишку, который выглядел весьма взрослым телом, но не чертами лица. — Как вас зовут? — наконец успокоившись, спросил Чон. — Брайан. Вас? — Чонгук. — Кореец? Чонгук кивнул. — Вам больно? Чонгук кивнул. — Довести до медпункта? — Это не физическая боль, — шмыгнул носом мальчик. — Ох, понимаю, — тепло улыбнулся Брайан. — Я вот мечтаю на Родину вернуться, в Калмыкию. Там семья будет ждать. А то денег не могу заработать совсем, еще и кредитов набрал. А вы зачем здесь? — Да так, — махнул рукой Чон, встав рядом и тоже облокотившись на ограждение. — Точно не хочешь поговорить об этом? Я видел слезы. Чонгук уже немного отвык от подобного интереса к своим проблемам со стороны незнакомцев. Ребята из его команды, конечно, не являлись абсолютными эгоистами, но весьма редко интересовались его душевным состоянием, будучи больше погруженными в себя. Поэтому мальчику стало неловко перед этим человеком, искренне желающим выслушать его. — Обычно я не плачу. Честно. Брайан улыбнулся и произнес: — Плакать — не стыдно. Так что можешь сделать это еще раз, если очень хочется. Мне тут… одиноко немного. — Оу. — Да. Буду рад обсудить с тобой причину слез. Почему ты здесь? — С любимым хочу рядом оказаться. — Да, здесь много таких. Желание быть особенным часто не давало Чонгуку покоя. Но он помнит, что когда находился дома, то очень редко грустил по этому поводу, да и вообще старался думать о положительных сторонах каждой ситуации. Он даже не помнит, плакал ли, когда находился дома. А здесь вдруг начал. — А почему ты со своей семьей расстался? — Поехал в Америку для лучшей жизни. Взял несколько кредитов на технику. Я — физик. Мне нужны приборы, потому что сам опыты устраиваю. И вот… хотел семье денег добыть. Но во время одного из опытов произошли неполадки, поэтому я испортил некоторое имущество квартиры, которую арендовал. Еще и конфликт с владельцем возник. В общем, остался один в чужой стране без денег и жилья. Поэтому… ты извини меня, я перебил, нужно было тебя дослушать. У Брайана была привычка шмыгать носом во время разговора. Он постоянно одергивал рубаху, которая слегка скатывалась с плеча, обнажая безволосую грудь, и это движение выдавало в нем нечто неуютное, будто ему было некомфортно. — Я не очень хочу рассказывать, если быть честным. — Тогда не нужно. Хоть иногда необходимо позволить себе делать то, что по-настоящему хочется. Чего тебе хочется сейчас? — Наесться до отвала и поспать. — Твои желания очень просты, это похвально. Все, кого я спрашивал, говорили о роскоши. А ты довольствуешься малым. — Не совсем. Меня ведь не устраивало, что человек, которого я люблю, не рядом. — А вы в разных городах? Почему он не приедет? — Не может. — Если любит — сможет. — Он меня… — Любит. По глазам вижу, — прищурился Брайан. — Любит. — Это просто отлично. Хорошо, когда любят. Это не с каждым происходит. — Да уж. — Не грусти. Если ты дожил до поездки на лайнере, еще и не оказался серьезно ранен, значит, выжить сможешь. Там уж полегче будет. — Дальше уровень ниже? — Какой уровень. Воды? — Игры. — Парень, это не игра. Здесь люди умирают. — Знаю. Видел. Но мне легче, когда воспринимаю, как игру. Помогает не сойти с ума. — И правда. Я об этом не подумал. Но с ума еще не сошел. Еще стою. — Удачи тебе с семьей встретиться, я по своей тоже скучаю. — Давно? — Нет. Я видел их в последний день перед уходом. — По дому скучаешь? — Очень. — А обратно хочешь? — Нельзя. — Я не про это спросил. — Не знаю. Наверное, нет. Я хочу с ним… увидеться. — С кем? — С ним. С тем, кого люблю. — Это — он? Чонгук кивнул. — Ясно. — Противно? — Нет. Немного удивлен просто, но ты не злись, мне все равно. Мы ведь даже больше не увидимся. Не парься, ты аж вспотел. Люби, кого хочешь, жизнь одна. — Не совсем. Мой приятель умер, но воскрес здесь. — Они второго шанса не дают. Один раз испытание прошел — одно желание. Больше нельзя, поэтому даже не надейся. — Я и не хочу. Мне бы только с ним встретиться. — Встретишься, не волнуйся. Главное — верить. — Ты всегда так пафосно говоришь? — Нет. Только вблизи моря. — Хочешь секрет узнать? — Давай. — У меня еще мечта есть. Я думал попросить у Богов встретиться с Тэхёном или исполнить вот эту мечту. — Ну? — Я хочу быть таким же красивым, как море. И думал: можно ли попросить у Богов, чтобы я стал морем? — Хм. Можно, наверное. А почему секрет? — Стыдно немного. Никто не понимает. — Я понял. И смотрит убедительно так. Чонгук улыбнулся широко и даже Брайана обнял. Тот обнял в ответ, похлопав по спине. — Я рад, что встретил тебя. Спасибо. — Только не целуй. — Я всех подряд не целую! — хохочет Чонгук, прощается и бежит выбирать комнату. Он уверен, что ребята уже доели — он не хотел потерять их и потом в одиночестве бродить в их поисках по всему огромному лайнеру. Брайана он больше никогда не видел. На лайнере ребята обнаружили огромное количество развлечений. Каждый мог найти то, что приносит ему удовольствие: библиотеки, аттракционы, аквапарки, кафе, рестораны, клубы. За стеклами находился мини-городок в несколько гигантских этажей, улицы были чистые, ухоженные, красивые, но не вылизанные, поэтому создавалась иллюзия реального мира, который остался там, позади. Бойцы здесь могли забыть о том, что они воюют, что у них вражда, раны, потери. Эта некая утопия позволяла окунуться в мир утех и беззаботности. Чонгук еще никогда в жизни не видел столько прелести в одном месте. Он был так по-детски рад каждой приятной детали, что вдруг искренне полюбил всех людей, плывущих на лайнере. Бентли, будучи постоянно недовольным и грубым, вдруг вовсе просиял, повеселел, с улыбкой бродил по чужим каютам, беспрецедентно заглядывая в каждую, чтобы поздороваться с ее обитателем. Остальные ребята активно пытались завести интрижку с какой-нибудь женщиной, потому что их было много, они все сытые и красиво одетые. Как заметил Бальзак, а после него и Чонгук: женщину перерождают тряпки и любовные письма. Он рассказал об этом горе-любовникам, они посмеялись и принимались писать романтичные тексты, подкидывая записочки в постели дамам. Те смущались, румянились, да хлопали глазками — вернулось былое кокетство, позабытое где-то среди выстрелов и рыхлой земли. Никто не думал о будущем. Все ловили ускользающие минуты счастья и наслаждения, когда кричали не от боли, а от блаженства. Смотря фильмы в кино, смущенно уклоняясь от девчонки, что льнула к Чонгуку, любуясь картинами в выставочном зале, принимая солнечные ванны, вкусно обедая и ужиная — мальчик оставался спокоен. Только ночью его маска удовольствия трепыхнулась и треснула. Насыщенный день кубарем повалил мальчика на кровать, обняв мирным и крепким сном. И в сновидениях вроде отсутствовала тревога, но само наличие в них Тэхёна заставит Чонгука сильно грустить утром, смотреть вдаль, искать в толпе Брайана, чтобы вновь ощутить тот прилив радости и воодушевления. Тэхён напоминал мальчику о доме во многих смыслах, но в данный момент казалось, что именно этот человек так крепко стискивает его, тыча лицом в прошлое: смотри, я там был, там ты меня впервые увидел и полюбил. Чонгук подумал, что, может, влюблен немножко меньше. И ужаснулся. А потом провалился в сон. Утром хмурый Чонгук открывает тяжелые веки и глядит в потолок без единой трещины. Поднимается, распрямляется, разминает мышцы и мысли, подходит к длинному зеркалу и разглядывает себя. Он спал в одном белье, как и обычно, поэтому теперь мог разглядеть все следы прошедших недель — скольких, он не имел понятия. Едва зажившие раны, шрамы, ушибы — ему самому было страшно разглядывать все это. Свое отражение ему довелось видеть лишь в ручейках, но теперь он боялся воды и предпочитал лишний раз не выглядывать за пределы лайнера, хоть раньше обожал море. Скорее теперь Чонгук глядел на эту величественную стихию со страхом, нежели с восхищением. Сейчас он еще не зашел в каюты ребят, а решил с глазу на глаз переговорить с морем, чтобы разъяснить все недомолвки. — Знаю, ты меня не очень жалуешь. Мне бы тоже не нравился тот, кто хочет стать мной — надо и свою душу иметь. Но ты меня к себе не забирай. Рано еще. — С водой уже разговариваешь? — немного напугал Чонгука Колин. — Не волнуйся, здесь никто не умирает. Максимально безопасно. — А если кто-то решит убить пассажира? — Боги вмешаются. — А почему они вмешиваются только здесь? — Потому что они честны. Бой только в поле, ибо на этом лайнере должно быть место лишь отдыху и отвлечению от всех проблем. Поэтому не беспокойся, море тебя не украдет. — А если я вдруг решу сам в него спрыгнуть? — Спасут. Ты не первый. — А если на поле убиваешь себя? — Умираешь и в реальной жизни. — Я же там сейчас сплю? — Да. Проснешься и окажешься в той же секунде, как покинул тот мир. Никто и не заметит. — Но изменения будут на лицо, да? — С этим ничего не поделаешь. — А часто ли возвращаются? — Убить себя или умереть в том мире мечты, в который попадешь — не имеешь права. Богам нужна еще одна плата за исполнение желания — шоу. Им интересно посмотреть, как ты меняешься ролями и сам становишься Обратным. А вот на самом поле, если тебя заколет боец — конечно, ты уже не вернешься. — А почему… почему Богам скучно? Почему они так жестоки? — Это не совсем жестокость, Чонгук. Жестокость ты ощутил на себе несколько дней назад, когда взрослый мужчина пытался утопить тебя, несмотря на тот факт, что ты всего лишь юноша. Ему не было жаль, он лишь действовал по правилам — это и является бесчеловечным, отсутствием гуманизма. А Боги всего лишь предлагают равноправный обмен: ты даешь им шоу, а взамен ты получаешь всё, что хочешь. Не сложно просто подыграть, не так ли? — Тебя забавляет факт человеческих смертей? — Никто не говорил, что это забавно. Мы говорим про интерес. Любопытство. Анализ характера человека. Богам нравится предугадывать поступки, они даже делают ставки на того, кто окажется самым безжалостным. — Эти черти еще и делают ставки. — Тоже, по-твоему, жестоко? — Колин, людям не приходит в голову делать ставки на поступки людей ради развлечения. — Боги — не люди. — Но и люди — не Боги. Они смертны, слишком уязвимы. Не удастся насладиться представлением долго, потому что человек просто умрет. — Именно поэтому мы приглашаем как можно больше участников. — Всё ясно, — кивнул Чонгук, отвернувшись и зашагав к каютам друзей. У него дрожали руки от злости и негодования. Обидно осознавать, что его даже не считают за личность, только наблюдают и потешаются. Еще обиднее то, что он от Богов зависит. Лишь они способны подарить ему возможность увидеться с Тэхёном, дотронуться до него и поведать всё сокровенное, не дающее спать по ночам. Вдруг Чонгуку надоело. Что он только о Киме, да о Киме. Что ему, не о ком думать больше? О маме. Об отце. Сестре. Младшем братике. Но почему-то воспоминания о Тэхёне дарили ему тепло и надежду. А мысли о семье лишь омрачали и без того потрепанное настроение Чонгука. Поэтому он предпочел не думать. Растолкал Джексона, затем они вместе разбудили остальных и еще парочку незнакомцев. Но все были взбодрившимися, растрепанными и по смешному сонными, как котята щурились от света и зевали. Но Чонгук настойчиво вывел их на воздух, построил, будто взял на себя роль Алана — тому позволили еще отдохнуть, потому что ночью мужчина не спал, а читал какой-то роман, поэтому Роберт попросил не будить лидера. Мальчик командовал, показывал движения для зарядки, а все ради смеха и общего поднятия духа повторяли за ним. Как бы Боги не старались, но многочисленные развлечения не могли затмить рой мыслей в голове каждого бойца. Вроде получаешь всё, что хочешь: блюда на любой вкус, любимые занятия, возможность познакомиться с интересными людьми. Но в то же время осознаешь, что до следующей такой поездки можешь не дожить, что люди эти могут умереть в бою, а ты их уже всем сердцем успел полюбить и принять. Поэтому все делали вид, словно ничего не происходило, а они родились и оказались на лайнере без прошлого, воспоминаний, тягот и забот. Оставалось только улыбаться до треска кожи, смеяться до срыва голоса… От этой показушности Чонгуку стало тошно. Но он продолжал спектакль, и у него неплохо получалось. Самым интересным Чонгук по праву считал книги. Он знал, что вряд ли поймет хоть половину написанного Шопенгауэром, читая его в переводе на английский, но мальчику нравился сам процесс умиротворенного чтения в огромной библиотеке, просторы которой бессовестно пустовали. Возможно, из-за размеров казалось, что людей немного, но их было достаточно, хоть они и вели себя тихо. За всё время Чонгук особо не ощущал одиночество, ибо постоянное присутствие Богов, друзей и врагов не позволяло расслабиться и подумать. Ночью ни у кого не было бессонницы, все засыпали мгновенно, даже не успев поудобнее устроиться. Теперь, наконец, появилась возможность остаться наедине с собой, послушать себя, шокироваться и отчаяться. Шопенгауэр что-то бормотал, Чонгук его упрямо не слушал, галопом бежал по строчкам, будто пытаясь угнаться за тем, что так быстро ускользает. Так мальчик и проводил дни. Друзья друг другу так надоели, что искренне радовались возможности сделать всё, что хочется, набраться сил перед новым боем. Окруженный верными спутниками — книгами, Чонгук совершенно успокаивался и вникал, узнавал новые слова и идиомы, скользя по строчкам со словарем в шершавых грубых ладонях с царапинами. Они уже почти зажили, но иногда Чону снилось, что всё его тело устлано роем шрамов, гематом и других уродливых следов войны. Иногда Чону снилось, что Тэхён его таким видит. И смотрит с отвращением. Последний день на лайнере мальчику не особо запомнился. Ему лишь было искренне жаль, что он не успел сделать всё, что возможно на этом гиганте, не посетил кино, даже ни разу не сходил в театр. Сидел, уткнувшись в книги, на них же засыпал, просыпался, читал опять, пропуская завтрак. Остальные ребята, наоборот, всячески погрузились в развлечения, успели подцепить несколько женщин, занимаясь любовными утехами ночи напролет, раздражая окружающих и вынуждая тех покидать каюты и идти спать в другие укромные уголки лайнера. Парни с задором рассказывали о просмотренных фильмах, об играх в бильярд и казино, о том, сколько баксов они «подняли» и скольких «идиотов надурили». Чонгук смотрел вдаль на слепящее солнце и блестящее море, одним ушком вслушиваясь в монологи друзей, в их восторженные возгласы. Как всегда, общее веселье прервал Алан, сообщив, что по прибытии в порт их ждет жуткая зима и сильный снегопад, поэтому им нужно прихватить одежды из гардероба на втором этаже, как это сделали многие. Мужчина узнал это от одной забавной девчушки — ее уши оттягивали огромные сережки-закорючки с то ли ветками деревьев, то ли щупальцами карминового цвета, а на веках блестели голубые тени, будто девочка прибыла из 90х и жутко фанатела от «Аквы». Девушка запихивала толстую куртку в небольшой чемоданчик, в каких раньше юноши носили магнитофоны и пачки кассет. Всё это копошение Чонгук воспринимал со стороны словно он муха, присевшая на потолок и наблюдавшая за творившемся в комнате. Мальчик попросил Джексона выбрать ему куртку, а сам продолжал разглядывать волны, вспоминая строки Вирджинии Вулф: «Теперь из меня может свободно литься душа. Буду думать про эскадры моих кораблей, рассекающих высокие волны. Не надо ни до кого дотрагиваться, ни на кого натыкаться. Я плыву одна мимо белых скал. Ох! Я падаю, я тону!» И Чонгук тонул в грезах о будущем. Но страшнее для него было то, на что он обратил внимание лишь сейчас. За последнюю неделю Чонгук ни разу не улыбнулся.

Когда же сбираются темные тучи, Чтоб ясное небо отнять у тебя — Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь, Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу… И мгла исчезает, и тучи уходят, Но, полное прошлой тревоги своей, Ты долго вздымаешь испуганны волны, И сладостный блеск возвращенных небес Не вовсе тебе тишину возвращает; Обманчив твоей неподвижности вид: Ты в бездне покойной скрываешь смятенье, Ты, небом любуясь, дрожишь за него.