Мертвецы спасают затонувшее судно

рекомендуется читать под Grieving — Gustavo Santaolalla

Частое дыхание сбивалось, в горле пересохло, по лицу стекал пот. Солнце нещадно жарило, ослепляло, но это не мешало Чонгуку выслеживать цель. Он прятался за остатком бетонного здания, у которого еще даже присутствовала крыша; землю укрывала высокая трава, которая совсем не колыхалась из-за духоты. Неожиданно туча перекрыла солнце, пасмурность опустилась на местность и легкий ветер донес треск ветки. Чон напрягся и присел, выглядывая из-за ящика: неподалеку настороженно осматривался крупный мужчина, который держал наготове пистолет. Дождавшись, когда тот пройдет дальше, Чонгук осторожно начал передвигаться вслед, пользуясь поднявшимся ветром, который заглушал шелест травы. Подобравшись достаточно близко, Чон резко поднялся и тут же провел острым ножом по горлу противника: тот захрипел, захлебываясь кровью, пытаясь из последних сил отбиваться, хоть и понимал, что уже не выживет. Чонгук опустил притихшего мужчину, и тот грузной тушей остался на багровеющей траве; взгляд его зеленых глаз стал мутным и пустым. Чон с равнодушием, не отходя, протер нож тряпкой, очищая. И продолжил свой путь. Теперь он держался в одиночку — не хотел больше привязываться, чтобы потом тосковать после потери. Будучи Обратным, который вынужден убить определенное количество людей, идущих к своей мечте, Чонгук обзавелся огнестрельным и холодным оружием, но так и не обнаружил что-то похожее на бронежилет. Видимо, Богам не интересно следить за безопасным прохождением: гораздо любопытнее видеть, как серийники мучаются. Оказалось, что среди Обратных найти себе приятелей почти невозможно: конкуренция за убийства часто приводила к конфликтам, поэтому проще было передвигаться одному, чтобы никто не мог забрать труп на себя. И Чонгука давно перестал пугать абсурд ситуации, в которой он оказался. Парень уже множество раз пожалел о своем решении согласиться на предложение Колина ради встречи с чёртовым айдолом. Но сделанного не воротишь. И теперь он сполна пожинал плоды собственной наивности. Голова по большей части пустовала. Чонгук словно стал компьютером с определенным алгоритмом задач. Действовал по привычной схеме, убивал выверенными приемами, одинаковыми движениями, которые успел натренировать в многих схватках. Он превратился в вечно серьезного, нахмуренного парня, который оборачивался на любой шорох и готовился отбиваться. От инфантильного влюбленного школьника… не осталось ничего. Поначалу было невыносимо. За первый месяц Чон сумел заставить себя убить лишь однажды, и то в ответ на атаку. А потом что-то в нем сломалось. Разум треснул, исказился, потерял прежнюю способность к состраданию, и жестокость уже не вызывала прежнюю тошноту. По ночам Чонгук задыхался. Ему постоянно казалось, что кто-то его душит, избивает, царапает ножами. Но когда просыпался — никого, лишь гулкая тишина вокруг. Бывало, что раз в несколько недель снился Тэхен. Иногда он блестел красотой, улыбаясь и смеясь; в некоторых снах Ким любил его, окружал заботой и дарил именно то, о чем мечтал парень. Иногда Чонгук его убивал, жестоко, с чувством мести за искалеченную душу, и сознание рисовало самые мерзкие образы обезображенного тела. Ненависть заглушала все человеческие чувства. Чонгук стал животным, хищником, который без разбора убивал тех, кто попадал под руку. Но не мог нанести вред даже самому агрессивно настроенному ребенку. Не потому, что они были ему ровесниками: просто не мог взять на себя бремя еще и убийства детей. Чон начал замечать, что его тело всегда холодное. Словно с уходом душевного тепла физическое тоже растворилось в ледяном взгляде почерневших глаз. Он не задумывался о собственном изменении: как из робкого влюбленного пацана он превратился в равнодушного монстра. Как из человека, который был заполнен множеством эмоций, воспоминаний, желаний, Чонгук стал стерильным, мертвенно-бледным, с постоянно сжатыми губами и хриплым голосом: он редко говорил. Да и не с кем было. Бывало так, что раннее утро, проводимое в затхлой комнате очередного заброшенного здания, сопровождалось томными выдохами: Тэхен в сновидениях представал в образе развратном, горячем, унижающем. Чонгук дурел, прикасался к себе, скулил, бредил, ежась в пыли, а затем резко просыпался с влагой в штанах, оскорбленный собственным сознанием, желаниями, которые должны были уже покинуть его. Тогда Чон тут же поднимался, шагал к ближайшему водоему, стягивал с себя потную одежду и мылся ледяной водой, проводя пальцами сквозь влажные, с проблесками седины волосы. Стыд не ощущался. Только тошнота. Она захватывала сильно, сразу всё тело, молниеносно лишая равновесия. Чон не хотел видеть лицо Тэхена и даже упоминание его имени больше никогда в жизни. Избавиться от подобных снов у Чонгука еще не получалось. Он понимал, что скорее всего его разум так пытается сохранить хоть маленькую часть себя, чтобы не забыться и не сойти с ума. Однако Чон предпочитал бы оставаться в здравом рассудке не через фантомные совокупления с тем, кто его использовал самым гнусным образом. Юноша знал: всякая страсть — это нечто естественное, даже слишком естественное, но потому она вносит болезненную, дисгармонирующую ноту в его уже устоявшийся уклад жизни. Чонгук раньше обладал весьма чувствительной, тонкой, своеобразной и нежной душой, давшей трещину при первом же столкновении с реальностью. И ничего теперь с этим поделать не смог. Сейчас он осторожно шагал по подсохшей траве, крутил головой в разные стороны, стараясь даже далеко, но заметить людской силуэт. Его движения — выверенные, напряженные, с готовностью в любой момент напасть. Вдруг вдалеке кто-то задиристо смеялся. Чон никогда не понимал, как люди еще умудрялись громко веселиться в этом месте: так безалаберно, безответственно, слишком по-живому, словно ребята находились на дружеских посиделках, а не посреди поля боя. Вероятно, новенькие. Еще не осознали всей серьезности ситуации. И Чонгуку это на руку. Новеньких проще уложить из-за их наивной веры в собственное бессмертие. Юноша тихо подполз к разбитому окну старого здания, выглянув: усевшись на коробки, несколько парнишек поедали хлеб с салом, общались на испанском и корчили рожи. Чон нацепил на дуло пластиковую бутылку в качестве глушителя и прицелился. Равнодушный щелчок, и светловолосый в голубой рубашке упал вниз. В голове у него засвистело от прошедшей пули. Остальные два тут же всполошились, на лицах еще осталась тень смеха, которая резко сменилась ужасом и непониманием. Оба достали ножи, осматривая безумными глазами высокую траву и здание. Чонгук выжидал. Один из них, самый смелый, должен был подойти ближе первым. И тогда Чон выйдет из укрытия и быстро схватит его. Но парнишки стояли, как вкопанные; дрожали, бегали глазами, прижались друг к другу, словно так могли защититься. Чонгук не любил ближний бой, но привлекать внимание громкими выстрелами не хотел: однажды к нему так прибежала команда, от которой он еле удрал, и спасся только потому, что спрыгнул с обрыва в воду. Преследователи прыгать за ним не решились. Пришлось выйти из укрытия и показаться парнишкам на глаза. Те задрожали сильнее, только гримасы на лицах стали обозленными. Детская припухлость их черт не позволяла этому агрессивному выражению вызвать страх: скорее пугало не сильнее шипения кошки. Чонгук вздохнул. Ему совершенно не приносило удовольствия убивать, смотря в упор на жертву. Когда люди понимали, что слабее противника, их взгляд становился… совсем другим. Как у лани, полностью черный, боязливый, с готовностью сбежать. Но Чон видел, что парни не могли заставить себя сдвинуться с места. Обездвижено ждали нападения. Смиренно позволяли ему взять на себя очередной грех. И Чон не мог им отказать. Когда юноша позволил себе быстро и без эмоций убить оставшихся парней, он забрал у них все ценные вещи и убедился, что вокруг нет угрозы. Чон не хотел убивать молодых. Как он. Но в последнее время цифры на браслете не так стремительно сокращались, и мальчик чувствовал, как рассудок скоро совсем его оставит, если он задержится здесь еще больше. Ветер утих, и тишина угрюмо легла на местность. Чонгук вернулся в комнату, которая стала для него своего рода домом. Он плюхнулся на матрас, который в уголках был обглодан то ли огнем, то ли чьей-то яростью, и посмотрел на свои окровавленные руки. Привычное зрелище, из-за которого в первые разы юношу рвало прямо на месте, теперь не вызывало ни единого содрогания. Совсем пусто. В нем уже ничего не осталось. Хотелось хоть на миг вновь стать тем парнем, который искренне верит, что его кумир станет неравнодушным к нему. Теперь Чонгук трезво понимал, что никого и никогда не сможет полюбить вообще. И даже мстить за это некому. Глухая ненависть, которая молча разгоралась внутри, благополучно выплескивалась наружу насилием. Никакого удовольствия. Ледяное чувство после каждого убийства. Словно сердце с каждой жертвой теряло часть человечности. Десятки помутневших после смерти глаз, со слезами, с ужасом смотрящие перед собой. Чонгук не знал, как другие Обратные могли романтизировать такой момент. Наверное, юноша еще не до конца уподобился равнодушному хищнику, который убивает, чтобы прожить дальше. Браслет показывал священную цифру 12. Столько людей осталось убить, и Чон будет свободен. Очнется в той же кровати, в которой не пройдет ни минуты, разбудит мать, обнимет. Или сразу же уйдет из дома. Он еще не решил. Потому что возвращение домой казалось несбывчивой грёзой, чем-то немыслимым после того, сколько Чонгук успел повидать. Интересно, когда он проснется у себя в комнате, седина тут же проявится у него в волосах? Или произошедшее никак не отразится на внешнем облике? По большому счету, это не важно. Чон продолжал смотреть на цифру на браслете после того, как отмыл липкие руки. От него все еще пахло железом, но юноша настолько привык к этому запаху, что перестал его ощущать. Близился закат. Ночью Чонгук выбирался наружу только если замечал неподалеку чей-то костер. Однако рисковать на данный момент, когда осталось совсем немного до конца, не было смысла. Поэтому он слез с потресканного подоконника, с которого любовался полуразрушенными зданиями и подобием солнца, и вернулся на погрызенный матрас. Боги изрядно потрудились, решив изменить привычный природный антураж, и приправили леса и поля наличием построек, в которых теперь можно было хоть укрываться от дождя. Но был и большой минус: никогда не знаешь, захочет ли кто-то прийти к тебе в гости. Чонгук вздрогнул и сел, услышав шум на первом этаже. Кажется, двое мужчин. Они грозной поступью стремительно скользили по зданию, и юноша чувствовал, что с ними будет сложно справиться — судя по низким голосам там явно шли не щуплые старики. Чон подхватил сумку и оружие, прошел к окну и выбрался наружу, чтобы спуститься по лестнице в задний двор. Это кирпичное здание походило вырванным откуда-то с Америки из-за обилия на нем граффити. Когда Чон был на последних ступеньках, он заметил, что к беглецам мужчины подготовились, оставив на шухере третьего. Крепкий парень тут же побежал к нему, достав нож. Лучше бы он позвал на помощь, чем посчитал Чонгука такой простой добычей. Юноша мог справиться с одним человеком, который превышал его по габаритам, благодаря своей скорости. Первое время, как он оказался здесь в качестве Обратного, Колин все еще оставался с ним, помогая с тренировками вспомнить необходимые приемы. Заученными движениями Чонгук уклонился от рвущего воздух ножа, но все равно получил царапину — лезвие полоснуло плечо, которое и так было изрезано до шрамов. Но юноша не обратил внимание на боль, и своим кинжалом ударил под нижние ребра мужчины, вкладывая всю силу в удар. Крик пострадавшего привлек его сородичей, и они уже выглядывали с окон верхнего этажа. Чонгук бежал под свист пуль, парочка зацепила его бок и спину, но он двигался так стремительно и резво, что успел укрыться за постройками. Юноша позволил себе передохнуть пару минут, и понял, что мужчины не собираются так просто отстать от него. Погоня продолжалась недолго — видно нападавшие не отдохнули, как и Чон, поэтому бросили затею поймать мальца. Когда бешеный ритм сердца замедлился, юноша уже сидел на первом этаже какого-то подобия торгового центра. Пустые полки, треснувшая плитка, покосившиеся вывески. Местные здесь уже побывали. Боги наверняка позабавились смотреть на распри за одежду и пропитание, когда люди калечили других за лишнюю буханку хлеба. Если Боги вообще наградили стеллажи чем-то нужным, а не подарили фантик с камушком внутри вместо конфеты. Чонгук прислушался: в таком большом здании наверняка хоть кто-то, но прятался. Посветив барахлящим фонариком, Чон заметил под одной из полок закатившийся бинт, и с радостью достал его. Он стянул прилипшую к спине верхнюю одежду, и быстрыми движениями замотал область ран, крепко затянув и наконец расслабившись. Очень хотелось пить, но вода, которую Чонгук набирал в ближайшей реке, закончилась день назад. Немного отдохнув, юноша поднялся, нахмурившись от усталости и мигрени. С надеждой он прошел среди полок, тщательно всматриваясь и пытаясь найти хоть что-то. Но тут же его отвлек звук в конце коридора, словно кто-то наступил на осколки стекла. Чон покрепче схватился за нож и встал в позу, которая позволила бы быстро маневрировать. Шаги приближались, и присевший юноша старался дышать как можно тише. Когда из-за полок показалась нога, Чонгук тут же метнулся и пырнул в брюшную полость. Женщина. В сарафане, таком неудобном в этом месте, в руках она держала связку сухих баранок и флягу. Женщина без крика упала вниз, ее тело несколько раз вздрогнуло, рот двигался в попытках что-то произнести. Вскоре лунный свет отразился бликами в застывших по-рыбьи глазах. Осталось десять. Можно было уже начинать загибать пальцы рук, и тогда благодаря этим своеобразным счетным палочкам люди стали восприниматься бы простыми числами. Чонгук старался себя в этом убедить. И еще в том, что на самом деле эти люди не настоящие. Не из реального мира. Но по сути, какая разница? Если они были теплые, а потом стали холодными, и это знали все. Даже если это искусственно созданные люди, убивать их совсем не легчею Чонгук не мог сдвинуться с места. Он смотрел на искривленное тело женщины, бурое пятно, расплывшееся по светлой ткани сарафана, на бусы, леска которых разорвалась, и некоторые кругляшки еще расползались по полу. На баранки, треснувшие от падения. Выйдя из оцепенения, Чонгук вырвал из крепко сжатой ладони женщины флягу и открыл. Принюхался. Ничем не пахло, так что, наверное, просто вода. Он сделал пару больших глотков и шумно выдохнул. Не думать. Не чувствовать. Просто уйти. Она ненастоящая, Боги создали, чтобы проверить, будет ли хоть кому-то совестливо убить женщину. Точно. Всё так. И Чонгук ушел. Он проходил по коридорам, лестницам, осматривал лежащие кое-где трупы, но больше никого не встретил. Ночевать в торговом центре было опасно, поэтому парень побрел вперед, в лес, чтобы забраться там повыше на какое-нибудь дерево, привязать себя веревкой и наконец заснуть. Мелкое подобие городка осталось позади, и теперь впереди вновь стоял непроглядный лес. Ноги еле волочились, в горле сушило, но накрапывал дождь, и от этой влаги стало полегче. Юноша уселся на крупной ветке, обхватил руками сумку, убедившись, что оружие на поясе крепко закреплено. Дождь барабанил по листьям, попадал мелкими каплями на щеки, но совсем не отвлекал от сна, который стремительно заволакивал сознание. Чонгук беспокойно проспал до утра, иногда просыпался от шорохов белок или лисиц, но старался успокаивать себя. Когда первые лучи солнца попытались забраться под ресницы, Чон открыл глаза, впуская их. Он чуть не упал с дерева, но ухватился за ветку, сбросив с нее пару плодов и листья. Аккуратно спустившись, юноша огляделся и не поверил своим глазам: после дождя лес посвежел, похорошел, залился осенней красной и желтой листвой и благоухал ароматами каштана и влажных листьев. Ветер шуршал, растрепав кроны, и Чонгук ненадолго даже забыл, в каком опасном месте он находится. Юноша ощутил себя туристом, который на выходные выехал на природу, чтобы отдохнуть от городских забот. Ему удалось попасть кинжалом в парочку белок, которые отчего-то были какие-то сонные, словно еще не успели до конца проснуться, разделал их и поджарил на маленьком костре, дым от которого рассеялся благодаря густым ветвям. Здесь было тихо. Словно и правда весь ужас прекратился и можно теперь не оглядываться, не прислушиваться. Чонгук осознал, что именно этого и хотел, когда вернется домой. Уехать в деревню к бабушке и думать лишь о том, что нужно собрать рис, проверить овощи в грядках, нарубить дрова и дочитать очередную книгу. От бабушкиного дома до ближайшего магазина на велосипеде ехать полчаса — и то только в хорошую погоду. И Чонгук вовсю теперь мечтал, пока шел по тропинке вперед, как так же свежо там будет пахнуть, как он будет спать в маленькой гостевой комнате, окруженный лесом и горами. Осталось всего лишь убить для этого десять человек. Когда лес закончился, Чонгука встретила совершенно противоположная местность: скалистые горы совсем без зелени, узкие ручейки, несколько потухших костров, и только где-то впереди, внизу виднелись люди. Туда было опасно идти, потому что один против стольких человек он бы не справился, даже если бы на год дольше практиковался с Колином. Хоть и соблазн сократить так быстро число на браслете был велик. Чонгук, если честно, опасался подвоха. Ему казалось, что на самом деле убить сотню человек — недостаточно. Что после откроются ворота в ад, где над ним будут ответно издеваться за все причиненные другим увечья. Он боялся, что не вернется домой. Что дальше его ждет совсем не освобождение. Потому что Боги вряд ли могут так просто отпустить свою игрушку. Но эти мысли сводили с ума. А важно оставаться в здравом рассудке. Чонгук старался не запоминать, что делал дальше. Как он хищно высматривал жертв, как убивал одиноких бродяг, выслеживал тех, кто устало брел без возможности добыть еду и с боязнью прибиться к какой-то группе. Как с каждым выстрелом через пластиковую бутылку, с каждым выпадом ножа, с очередным ранением, которое он не сумел избежать, он становился всё спокойнее, равнодушнее. Эгоистичное желание прекратить этот путь, который казался уже бесконечным, заставляло его переступать через собственные принципы. Осталось всего два. И Чон даже не мог представить, что последние два человека окажутся влюбленной парочкой, которые настолько увлечены друг другом, что даже не заметили слежки за собой. Чонгук прятался за деревьями, за сундуками, за булыжниками на пляже, и подслушивал чужие разговоры. Они обсуждали будущее. Как Чон понял, эти двое в реальной жизни из-за игровых долгов не могли позволить себе счастливую жизнь и надеялись в другом мире дать себе второй шанс на исполнение желаний. От радости, которая плескалась в глазах этих двух людей, было по-противному завидно. Чон не хотел, чтобы прямо перед ним кто-то был счастлив в любви, когда его сердце настолько зачерствело, что вряд ли отдастся кому-то так же сильно. Тот юноша, каким Чонгук являлся ранее, никогда не позволил бы себе нарушить чужое счастье. Но теперь парню всё равно. Он хочет домой. И ему все равно, что эти двое домой из-за него не доберутся. Чонгук застрелил обоих на пляже, когда они замерли в объятиях друг друга. Так по-глупому, так безалаберно, словно их не могла поджидать опасность. Чон воспользовался мигом их покоя и подарил возможность застыть мертвыми статуями на безлюдном пляже, в мгновении любви и доверия к окружающей тишине. На берегу перед морем открылся портал. Без подвохов, без поджидавшего возле него Колина, без подсказок, без ухищрений. Всего лишь крупный прямоугольник размером с входную дверь, с мерцающими краями и его комнатой по ту сторону. Чонгук сбросил с себя всё. Оставил в море оружие, сумку, полностью разделся и бросил намокать тряпки с множественными порезами и дырами. Он оглядел себя в отражении: весь в шрамах, гематомах, с мешками под глазами, с сединой и безумным напряженным взглядом. Будто совсем не свой. А все же таков он сейчас был: покалеченный, израненный, зарубцованный. В отражении ему привиделись друзья из прошлого. Ребята, с которыми он смеялся на этом поле боя, с которыми разговаривал, которых не хотел потерять. Они так и остались здесь, не дойдя до своих счастливых миров. И Чонгук смог их пережить, соприкоснуться с мечтой. Заслужил ли он это? Или юноша попросту везунчик? Это уже, по большему счету, совершенно не важно. Чонгук прошел в портал, и его захлестнула тьма. Не было возгласов от Богов или Колина с чем-то вроде: «Поздравляем, вы прошли игру!» Или: «Спасибо, мы изрядно повеселились». Совсем ничего. Только тишина. Как-то, что остается после смерти. Чонгук открыл глаза. Мягкая постель пахла таким забытым ароматом корицы и кофейного сиропа. Чон не мог встать, потому что боялся, что это сон. Или что в отражении зеркала на него посмотрит старик. Или уродец. Когда все же удалось заставить себя окончательно проснуться, юноша первым делам разорвал все фотографии Тэхена, все сложенные в ящиках постеры, все письма, которые строчил ему влюбленной рукой. Он уничтожил все, выбежал на улицу и поджог во дворе зажигалкой, в одних трусах наблюдая, как огонь стремительно сжирает причину его шалости, которая обернулась такими тяжелыми последствиями. Мать, разбуженная шумом, с порога окликнула сына, и тот в испуге обернулся. По привычке он положил ладонь на бедро, чтобы сжать воображаемый пистолет, но как только Чонгук увидел родный глаза, которые успел позабыть, юноша бросился к матери в объятия и зарыдал так громко, что женщина хотела вызвать врача. После Чон лишь рассказал, что ему приснился кошмар, будто родители умерли, и сон был так реалистичен, что он перепугался. На вопросы о том, что же он сжигал на земле, парень старался сразу переводить тему. Внешность Чонгука из реального мира осталась такой же, какой и была до его долгого путешествия. Но в зеркале юноша иногда видел себя еще тем сутулившимся, запуганным и напряженным. Как и планировал, юноша договорился перебраться к бабушке, которая только рада помощи и присутствию внука. Когда он трясся на стареньком автобусе на пути в деревню, Чонгук погромче включил в наушниках веселую музыку, стараясь заглушить мысли. Чон понимал, что легко не будет. Что в своей жизни он все еще не раз увидит новости о Тэхене и других айдолах, что не сможет долго нормально спать из-за кошмаров, что его привычки защищаться и прислушиваться ко всем звукам не так скоро исчезнут. Зато он попробовал осуществить свою самую сентиментальную мечту. И смог выжить. Вот только какой ценой?