Часть 3.
7 июня 2021 г., 20:51
Чан проснулся от того, что прохладный ночной ветерок начал ощутимо щекотать его влажную шею. Этот проказник трогал чувствительное место и посылал зябкую дрожь по всему телу. Но Чану не было неприятно, он лежал, не открывая глаз, а потом внезапно понял, что улыбается. Ему было хорошо. Он чувствовал себя абсолютно отдохнувшим, свежим и полным сил.
Он давно так не высыпался. Да вот, как понял, что избежать тяжёлой участи мужа-омеги главы племени ему не удастся — вот с тех пор он нормально и не мог спать. Постоянно думал о том незнакомце, которого ему, скорее всего, навяжут, так как то, что называлось «выбор мужа», было только фарсом, почти всё решалось без участия омеги. Он должен будет указать на трёх более-менее не противных ему претендентов — из альф, которых ему предоставят на выбор. Составить себе о них представление он не успеет — у него будет только возможность на них взглянуть тайком, когда они не будут его видеть. А дальше будут выбирать старейшины принимающего их племени и его отец. И Чан так и не узнает до самого пика брачной церемонии, когда им, наконец, разрешат посмотреть друг на друга, кто же теперь будет делить с ним кров, хлеб и постель.
Последнее удручало больше всего. Чан с ужасом и недоумением думал о том, что кто-то будет иметь право лизать его губы (так он представлял себе поцелуи, и это вызывало у него лёгкую тошноту), этот кто-то сможет заставить его раздеться перед собой, а потом будет трогать его везде, где захочет, даже… там… о, нет, мать природа, нет! только не это! Более того, в течку (вот это ещё что такое — непонятно, но слухи об «этом» просто ужасные) — в течку этот кто-то, о ком Чан вообще не будет иметь представления, поставит ему метку — и тогда Чан уже никуда никогда от него не денется, будет подчиняться, будет следовать за ним — и не по своей воле, а следуя зову природы — обезволенный, униженный, зависимый! Горькие слёзы снова и снова выступали на глазах омеги, когда он об этом думал и он не мог заснуть. А если и забывался тревожным сном, то просыпался от кошмаров, в которых над ним склонялось пустое, без глаз и губ лицо, и он слышал шёпот: «Ты будешь моим…» — и Чан с криком просыпался мокрым от пота и слёз.
Но сейчас, в этой постели абсолютно незнакомого ему парня с запахом костра на речном берегу — здесь Чан почувствовал себя счастливым. Свободным, лёгким, независимым и гордым. Не невезучим и потерянным омегой — просто здоровым и сильным человеком, способным бороться за своё будущее.
Он снова улыбнулся и вскочил с постели.
— Минхо! — позвал он. — Феликс!
Ему ответила тишина и ветер за окном. Ночь. Ночь? Ночь! Леший в ваши корзинки! Ночь! Его же ищут! Как же там папа? Как отец? Он убьёт Чана!
— Минхо! Минхо! — громче позвал он.
Но ему никто не ответил. Чан прошёл по дому — ни в одной комнатке — их было всего три — никого не было. И на кухне тоже. Оказавшись там, Чан почувствовал, что ему безумно хочется кушать. Но делать это в отсутствии хозяев было страшно неприлично, поэтому Чан позволил себе только стащить из плетёной изящной корзинки, стоящей на столе, какое-то сладкое печенье, которое братья, видимо, испекли уже после того как их непутёвый гость завалился спать прямо на лавке в кухне. Чан покраснел, осознав, насколько ужасно себя повёл. Но пить лечебную воду было поздно — время он упустил.
«И что мне теперь делать? — озадаченно думал Чан, осматриваясь. — Надо выбираться самому. Видимо, братья ушли на ночную охоту, а ждать мне нельзя, меня и так едва ли не убьют, когда я вернусь».
Правда, он по-прежнему не знал дороги. Но надеялся выбраться на широкий тракт, шедший, как он помнил, вдоль этого самого леса — а там по нему можно будет попытаться найти деревню. Может, к утру он и доберётся до места. А может, встретит тех, кто будет его искать. Всё же в положении сына вождя, столь нужного своему племени, были свои преимущества. Его точно не бросят на произвол судьбы.
Чан уже немного скучал по папе и Чонину. Вот встрече с последним он будет особенно рад. Омежка напросился ехать с братом, потому что чувствовал, что тот находится в тяжёлом состоянии и на грани отчаяния. Всю дорогу он пытался развеселить Чана, болтая о всяких пустяках. И если бы не сердитый окрик отца, который приказал младшему сыну замолчать, чтобы не отвлекать Чана от мыслей о предстоящем важнейшем шаге в его жизни, — на это Чан и отреагировал эпичным прыжком из повозки — может, всё бы и обошлось. Ведь противостоять природному обаянию Нини, его нежному звонкому голосу, запаху подснежника и прекрасному чувству юмора было невозможно. Чан, по крайней мере, не мог.
Но прежде чем отправиться в лес навстречу судьбе, Чану нужно было найти хоть какое-то оружие. После той страшной встречи с волком он никогда не выходил за пределы деревни без своего длинного и острого ножа, который подарил ему Джесон и которым Чан очень дорожил. Однако теперь этот нож, видимо, лежал где-то на дне Чёртова омута… Чан поёжился от жуткого воспоминания о встрече с этим местом. Он быстро огляделся вокруг. Но кроме широкого кухонного ножа, ничего не нашёл. Что же… Он обязательно вернёт братьям этот нож, а пока с этим странным, но хоть каким-то оружием Чану будет спокойнее.
***
Он шёл по лесу, освещённому полной, прекрасной луной, достаточно уверенно. Всё-таки не зря он считался одним из лучших охотников своего племени. Искать следы в темноте было трудно, но он, ориентируясь по ветру и запахам, шёл, как он думал, правильно: лес постепенно редел, становился каким-то более обжитым что ли. Чан улыбался самому себе, и на сердце было мирно и спокойно. Он будет пытаться снова и снова как-то выпутаться из ситуации. Он попробует ещё раз поговорить с отцом, хотя понимает, что и у того практически нет выбора: племени нужен вождь и нужны наследники. Вариант, при котором эта ужасная участь перекладывалась на Нини, Чан даже не рассматривал. Что же… Если такова его судьба, если сделать будет ничего невозможно… Он попробует подружиться с парнем, который станет его мужем. Он попробует понять и принять его. Он будет дружелюбным и честным. И тогда, может, тот его не тронет… От этой мысли у Чана снова тоскливо шевельнулось сердце. Бред. Это бред. Альфа, который не будет трогать мужа-омегу? Разве Чана и не отдадут ему, чтобы это… это случилось? Чтоб у них… появились дети? Мать-природа, как же всё сложно! До первой течки, конечно, есть какое-то время — ему семнадцать, а течки приходить начинают с восемнадцати, а то и с девятнадцати лет. Можно попробовать уговорить будущего… мужа… подождать, привыкнуть друг к другу… В конце концов, Чан будет сопротивляться! Он сильный! Пусть даже не надеется взять его легко. Не для того Чан пробегал каждое утро семь кругов вокруг деревни и тягал втайне ото всех чурки из брёвен, которые ему когда-то вытесал Джесон, требуя на тренировках, чтобы омега ни в чем никому не уступал, если хочет охотиться вместе. Так что этому… мужу… придётся считаться с желаниями — а главное, с нежеланиями! — Чана. Не убедит — так заставит. За всеми этими мыслями Чан чуть было не упустил момент, когда что-то внезапно поменялось. Он был не один. Рядом был кто-то. Живой. Большой. Сильный. Дикое животное. Чан замер и вытащил из-за пояса нож. Он не собирался нападать, но активно хотел уйти живым с этой нежданной встречи. Омега сделал несколько шагов и оказался на краю небольшой круглой поляны, поросшей густой травой и разными весенними цветочками. «Полежать бы здесь днём под солнышком», — мелькнула не вовремя расслабленная мысль. Чан нахмурился и прислушался. Тихо. Луна освещала поляну и делала её просто волшебно красивой. Свет стекал по веткам окружающих её деревьев и мягко окунался в траву, отблёскивая в редких каплях ночной росы. Чан, заворожённый этой красотой, забыв обо всем, сделал ещё несколько шагов и оказался почти в середине поляны. Он поднял голову к луне, закрыл глаза и замер в упоении — так хорошо ему стало. Свежий, напоенный нежным запахом цветов, ветер ласково перебирал его светлые кудри и что-то шептал старым соснам вокруг. Трава нежно касалась опущенных рук, потому что кое-где доходила почти до середины бедра. Тишина ощутимо, почти физически ласкала израненное сердце омеги и дарила уверенность в том, что мир на его стороне. Это было так чудесно, что Чан невольно застонал от счастья — и открыл глаза. И первое, что он увидел, — огромные, цвета золота, дикие и прекрасные глаза чёрной, как сама ночь, огромной пантеры, замершей в нескольких шагах от него и смотрящей прямо в его мгновенно расширившиеся от ужаса глаза. Пантер до этого Чан, понятное дело, не видел. Откуда взялся этот зверь здесь, в Поречье, он не мог себе даже представить. Но то, что огромная, почти в человеческий рост кошка с чёрной, как смоль, бархатной даже на вид, короткой шерстью, мощными лапами и завораживающим взглядом, была именно пантерой, Чан понял сразу: он видел рисунки, которые делал его дед. А дед пантер видел, когда путешествовал по Семисторонью. И рисовал просто прекрасно. Вот как раз сейчас Чан в полной мере оценил его художественные таланты: очень было похоже. Пантеры — одни из самых опасных хищников. Они хитры, умны, быстры и жестоки. Убивают одним ударом острых, как бритва, огромных когтей. Этим познания Чана в области пантероведения ограничивались, но и этого было достаточно, чтобы омега понял мгновенно: ему конец. Наверно, в Чёртовом омуте утонуть было бы менее болезненно. Но что поделать. Чан не был готов умирать. Умом он понимал, что у него есть нож и быстрые ноги. Но… кухонный нож — против когтей огромного зверя? Ноги человека — против его сильных и неутомимых лап? Смешно. Смеяться Чану, однако, не хотелось. Ему хотелось кричать от ужаса, но почему-то он лишь приоткрыл рот в немом стоне — и не издавал ни звука. Он только смотрел… смотрел … смотрел… Смотрел в эти прекрасные золотые глаза, в которых светился ум и хищное намерение догнать, как только он дёрнется. Чан это каким-то образом чувствовал. Поэтому и не двигался. Он несколько раз сжал в руке нож, а потом, став в стойку для борьбы, выставил его вперёд, слегка вывернув кулак и направив острие на пантеру. И тут он увидел то, что вогнало его в абсолютный ступор. У пантер, естественно, нет бровей. Но эта — Чан мог поклясться! — насмешливо приподняла бровь… то место, где могла бы быть бровь. Зверь издевался над Чаном — это было очевидно. Пантера не нападала — просто стояла и смотрела на убогие попытки Чана изобразить силу и мощь. Омега бы не удивился, если бы зверь рассмеялся. Чан и сам понимал, насколько убийственно жалким выглядит, но что он мог сделать? Наконец, пантере, видимо, надоело наблюдать эту комедию, и она пошла на Чана. О, как прекрасно, как грациозно двигалась эта огромная кошка, как волшебно рельефны были мускулы, перекатывающиеся под шкурой, отливающей под Луной серебром. Как горели хищной уверенностью завораживающие глаза огромного зверя, который шёл убивать Чана. Омега не мог оторвать взгляда от глаз смерти, которая приближалась к нему с такой уверенностью и неотвратимостью. Он был абсолютно беспомощен перед ней. И поэтому он опустил нож и закрыл глаза в ожидании смертельного удара разрывающих плоть когтей. «Пусть убьёт с первого раза! Прошу!» — обреченно успел подумать Чан. Удара он не почувствовал, но было полное ощущение, что его просто толкнули на землю. Он шлепнулся на задницу и в изумлении открыл глаза. Огромная голова с дикими жёлтыми глазищами была прямо над ним. Он почувствовал ещё один толчок — в плечо — и повалился на спину, раскинув руки в стороны. Теперь он был распростёрт на земле, а над ним стоял огромный мощный зверь и… обнюхивал его с наглой бесцеремонностью. Чан снова зажмурился и в отчаянии решил не открывать глаз. Он просто чувствовал, как влажный прохладный нос движется по его лицу к шее, где замирает. «Сейчас!» — мелькает мысль. Но в следующую секунду он ощущает, как большой шершавый язык проходится по беззащитной коже его самого уязвимого места, а потом снова, и до Чана доходит: пантера вылизывает место, где под этой самой кожей располагается та пахучая железа, которую Чан столько раз проклинал за ненавистное розовое масло с яблоком. Пантера его чувств явно не разделяла: язык снова и снова проходится по железе, а когда Чан пытается дёрнуться, потому что щекотно, зверь издаёт глухой, устрашающе-глубокий рык. И Чан замирает, а потом в каком-то ему самому непонятном порыве отчаяния откидывает голову назад, давая доступ зверю к шее полностью. — Убей меня, — шепчет он. — Только не мучай. Убей… Пантера глухо ворчит и начинает лизать шею полностью, широко, с какой-то непонятной страстью. Из её пасти пахнет чем-то железным, может, даже кровью и дымом, но запах не отвращает, а, наоборот… пробуждает в глубине Чановой натуры какую-то неведомую ему доселе дрожь. Горячий язык зверя проходится и по щекам, и по плечам Чана. И он с внезапным ужасом понимает: ему это приятно. Не страшно. Не противно. Не отвратительно. Приятно.
