Вернись ко мне до заката (18+)

«Этого не может быть. Не. Может. Этого. Быть. Не...» — Мысли Чана в принципе не отличались богатством и разнообразием. Он чувствовал, как вполне ощутимо ужас отступает, стекает с него, как будто его вынимают из этого ужаса, как из воды. И это ненормально, потому что он по-прежнему лежал под лапами огромного дикого зверя. И этот зверь лизал ему шею, иногда чуть задевая огромными клыками, но вполне себе невинно — без царапин и крови. И урчал. Так урчат кошки, когда, забравшись на колени и намяв твой живот своими лапами, удобнее устраиваются и замирают, прикрыв хитрые глаза. Чан всем телом чувствовал вибрацию от этого урчания. И ему… ему было приятно, дивово пламя! И это тоже было приятно! Да что с ним не так? На фоне того, что состояние дикого испуга отступило, Чан внезапно вспомнил, что у него в руке по-прежнему нож. Он приоткрыл глаза и осторожно взглянул на пантеру. Огромная голова размеренно качалась над ним, а шея была вполне себе доступна. Ударь он сейчас резко, есть неплохой шанс если не убить, то сильно, может, смертельно — ранить зверя. Правда, был и другой вариант: пантера окажется быстрее — всё-таки её зубы от шеи Чана гораздо ближе… Но Чан был достаточно откровенен с собой. Он не будет этого делать не потому, что боится не успеть. Он не хочет. Не хочет убивать это прекрасное и смертельно-опасное существо или причинять ему боль. В том, как оно склонилось к нему, в том, как осторожно прижимает лапой его левое плечо, в том, как прикрыты глаза пантеры — в этом чувствуется какое-то совершенно необъяснимое — не-звериное — доверие. И Чан скорее позволит себя разорвать, чем предаст это доверие. «Хреновый из тебя охотник», — прозвучало в голове насмешливым голосом Джесона. Но Чан только горько улыбнулся, глубоко вздохнул и разжал руку с ножом, позволив ему выкатиться из ладони. Он увидел, как пантера скосила глаза на откинутый нож и прикрыла глаза. Потом она подняла лапу и царапнула плечо Чана. Поддела когтями полотняную рубаху и потянула её в сторону. Отпустила и снова потянула. Ткань натянулась и предостерегающе затрещала. «Она хочет, чтобы я её снял?» — изумлённо подумал Чан. Торопливо ёрзая спиной по земле, он стянул рубаху и отбросил её. Пантера довольно рыкнула, широко лизнула Чана по груди, сразу покрывшейся мурашками — и от этой ласки, и от холодка, коварно побежавшего по влажной дорожке, проложенной языком зверя. Пантера снова рыкнула, а потом уставилась прямо омеге в глаза. Матерь природа и метельные ветры! Как же красивы были золотые глаза волшебного зверя. Внутри них сияли и закручивались серебряно-зелёные струйки, зрачок был иссиня-чёрным, глубоким, манящим… Чан почувствовал, что готов смотреть в эти глаза вечность. А ещё очень хотелось… Всё равно ведь умирать? Его вон даже на вкус попробовали… Что же… Омега медленно поднял руку и опустил ладонь сбоку на морду пантеры, по-прежнему не отводя взгляда. И погладил. Как будто в густой, тёплый, безумно приятный шёлк погрузил пальцы. Пантера прикрыла глаза и заурчала громче. А Чан продолжал гладить. По носу. По подбородку — или как там эта часть морды называется? Под мордой по шее… Он чуть потянулся и почесал под ухом. Кошка же… по сути. Пантера продолжала стоять неподвижно, поддаваясь ласке, прижмуривая глаза. Чан почти любовно оглядел морду зверя и прошептал: — Привет… Ты такой красивый… зверь… Такой тёплый… такой сильный… такой грозный… Ты самая лучшая пантера, да? Ты волшебная? Откуда ты здесь? Мм? Пантера чуть зарычала, но потом снова перешла на урчание. — Прости, что спрашиваю, — решил пошутить Чан, — ты самец или … самочка? Отсюда это… не видно… Мм, краси… Пантера открыла глаза и посмотрела на Чана пристально и… сурово? Это… что вообще за взгляд… Недовольный? Зверь зарычал грозно и сердито. — Прости… я что-то не так сделал? Ты… не любишь, когда тебя здесь гладят? Прости… ты у меня такой… такая… Вот, леший… Кто же ты? Пантера внезапно присела задней частью тела прямо на Чана, и он почувствовал, как в его бёдра упирается такой внушительный ответ на его бестактный вопрос, что у него невольно захватило дух. — Понял, понял, спасибо за объяснения… — пробормотал он. И тут до него дошло, что пантера только что ответила на его вопрос. Заданный человеческим языком. Дивовы потроха… — Так ты мне снишься, — горько прошептал он и почувствовал, как в носу у него защипало. — Ты такой прекрасный сон, красивый мой… Спасибо… я давно не видел таких чудесных снов… — Слёзы потекли сами, он не хотел плакать. Просто это было так печально… Пантера заворчала и лизнула его в щёку. А потом в другую, слизывая солёные дорожки. — Да, да… Ещё и такой приятный сон… — продолжил шептать Чан. — Мой хороший… Ты будешь меня защищать? Хотя бы во сне… От человека без лица… Я, конечно, не самочка, я тоже самец! — Чан внушительно поднял палец перед мордой пантеры, в ответ на это зверь фыркнул, обдувая лицо Чана тёплым воздухом с привкусом дыма. И если это не насмешка, то Чан не понимает, что такое насмешка. Он покачал пальцем перед мордой зверя. — Но-но-но! Даже не думай! Однако… да, ты не можешь меня защищать как пару… Я сам бы хотел быть таким, как ты… Сильным, вольным, гордым… Но не могу. Поэтому… Раз уж это сон… пусть так… хотя бы здесь… защити меня, мой зверь. Пожалуйста! Внезапно пантера подняла голову и громко и до странного радостно зарычала. Это был рык жизни, торжества, силы. Это был рык победы. От этого жуткого звука, разорвавшего в клочья благостную ночную тишину, Чана продрал мороз по коже. Не то чтобы он за себя испугался, просто сам по себе рык был очень резким и неожиданным. Каким-то не… звериным. Каким-то мистически непонятным. Его не могло издать ни одно обычное живое существо. Были в нём призвуки нескольких голосов, не природные, вызывающие ужас и восторг одновременно. В следующее мгновение зверь опустил морду и, глядя Чану в глаза, обнажил клыки. Огромные, сахарно-белые, острые — они ужаснули Чана. Что? Что он сделал не так? Пантера приоткрыла пасть и высунула длинный, розовый язык. Чан смотрел, как заколдованный, не в силах оторвать взгляда от пасти зверя. Внезапно вокруг клыков пантеры и её языка образовались изумрудные змейки, повторяющие их контуры. Зверь снова поднял голову, издал мощное, оглушающее рычание и резко впился этими зелёными струйками-зубами в обнажённое плечо Чана. От ужаса тот закричал, ожидая почувствовать дикую боль, но… боли не было… Зелёные змейки совершенно безболезненно стекли на кожу Чану и заструились по ней, образовывая светящийся мягким сиянием круглый причудливый узор. Чан смотрел на это волшебство, не отрываясь, приоткрыв в немом крике рот. На его плече через несколько долгих и прекрасных секунд сиял зелёным светом небольшой круг, внутри которого был профиль пантеры. Зверь, наблюдавший всё это время за Чаном, снова громко рыкнул и резко погрузил в этот рисунок зелёный контур своего языка, заставив Чана снова подавиться своим криком. Юноша почувствовал, как его плечо наливается горячим свинцом, боль разлилась по руке, мучительными тисками сжала грудь и ударила в голову. Последнее, что помнил Чан, — это яростно-прекрасные золотые глаза и голос, который сквозь рычание, лаская теплом и уверенностью, прозвучал как будто у него прямо в голове: «Тебя больше никто не обидит. Теперь ты мой». Потом — тишь и тьма.

***

Очнулся он от голосов. По благословенному запаху дыма над рекой он понял, что лежит в постели Минхо. «Сон! Это был сон!» — закружилось метелью в голове. Он быстро схватился за грудь — рубашка была на месте. Он потянул её и обнажил плечо — ничего. Чистая кожа. Ни следа от зеленоватого рисунка. Он снова откинулся на подушку. И внезапно почувствовал такое дикое, невозможно-глубокое разочарование, что заплакал. Беззвучно, навзрыд, отчаянно сжимая подушку и зажимая себе рот, чтобы братья, чьи голоса он слышал где-то в доме, его не услышали. Потому что объяснить, почему он, сильный, смелый, суровый омега, которого слегка побаивались и вполне себе уважали многие альфы его собственного племени, валяется на постели со смертельной тоской в сердце и ревёт, как хилый омежка-пятилетка? Он и себе-то не мог объяснить, а им тем более. Около двери в комнату послышались шаги, и Чан замер, притворяясь спящим. Дверь, чуть скрипнув, открылась и кто-то замер на пороге, не решаясь войти в комнату. — Он плакал? — тихо и изумлённо произнёс голос Феликса. У Чана забилось сердце в каком-то диком ритме: как? откуда? — Не пугай его, — сердито ответил голос Минхо, заставляя Чана снова замереть от удивления. — Эй… Мы чувствуем, что ты не спишь, засоня, — мягко и ласково сказал старший. — Вставай, скоро рассвет, пора перекусить и выдвигаться в деревню. Лес полон чужих, которые тебя ищут. — И они нам мешают! — вредным тоном добавил Феликс. Чан, мучительно краснея от того, что его так легко разоблачили, сел на кровати и прошептал: — Простите… Я не хотел… обманывать. Минхо подошёл к нему, сел на краешек постели и, нагнув голову, заглянул в мокрые от ещё не высохших слёз глаза Чана. — Эй… Ты почему плачешь? — Что-то приснилось… неприятное? — для такого вопроса в голосе Феликса почему-то слишком много ехидства. Минхо кинул на него гневный взгляд и шикнул. Феликс в ответ фыркнул и вышел из комнаты. Минхо снова посмотрел на Чана, который старательно брал себя в руки и глубоко дышал. — Слушай, Бан Чан, что бы тебе ни приснилось… Если это связано со сном… Ты… Ты помни, что ты никому ничем не обязан… вот… Чан свёл брови домиком и воззрился на Минхо, который сосредоточенно смотрел на свои руки, сложенные на коленях. — Не понимаю, — растерянно сказал омега. — Ты о чём? Минхо решительно поднялся и грустно улыбнулся Чану: — Ни о чём. Просто помни это, хорошо? Его улыбка… Чан засмотрелся на неё. Она была прекрасной: красиво очерченные губы были в меру пухлыми и казались мягкими. Они приоткрывались и показывали передние зубы: сахарно-белые и ровные. Внезапно Минхо прищёлкнул языком, заставив Чана вздрогнуть: — Эй, не зависай! Омега смутился и завозился на постели, выбираясь из-под покрывала. — Я не зависаю, я иду. Ты… иди. Я сейчас… Минхо ушёл, тихо посмеиваясь. А Чан ещё минуту смотрел в стену. Улыбка Минхо, безусловно, была идеальной.

***

Братья угостили его на завтрак оладушками с мёдом — вкуснейшими, надо сказать. Феликс попытался было рассказать, как Минхо этот мёд добывал, но был огрет свёрнутым в жгут полотенцем по плечам и, расхохотавшись, подмигнул Чану: — В следующий раз, когда этого зануды не будет рядом. — В следующий раз… — тоскливо улыбнувшись, повторил Чан. — Я провожу тебя, — перебил его грустные мысли Минхо. — Ликси, встретимся у реки в полдень. — Давайте, братья. Удачи. — Феликс махнул рукой, а потом, повернувшись к Чану добавил, опять же с какой-то возмутительно неуместной долей ехидства: — Особенно тебе, Чан-и. Не прогадай там это… с женихом. — И резво смылся, увернувшись от запущенной в него Минхо деревянной скалки. Между прочим, весьма тяжёлой. — Прости его, — тяжело вздохнул старший, виновато глядя на Чана. — Он прав, — уныло ответил тот. — Прогадать мне нельзя. Минхо кинул на него острый внимательный взгляд и, улыбнувшись, кивнул. К деревне они подошли, когда солнце было уже достаточно высоко. Шли по лесу почти молча, лишь иногда перекидывались ничего не значащими фразами о ягодах, деревьях и следах животных. Минхо, как оказалось, отлично знал многие охотничьи уловки, но разговор об охоте поддерживал… ммм… неохотно. Чан это почувствовал, удивился и не стал настаивать. Они остановились в виду домов на окраине деревни. — Я, пожалуй, дальше не пойду, хорошо? — спросил Минхо. — Конечно! — поспешно ответил Чан. — Ты и так мне помог, как никто никогда, кроме брата, не помогал! — внезапно откровенно добавил он и потянул юноше руку: — Спасибо! Тот улыбнулся и ответил на рукопожатие. А Чан старательно отвёл взгляд, чтобы снова не засмотреться на его улыбку. Минхо махнул ему рукой и пошёл обратно в сторону леса. Чан провожал его глазами и не хотел отворачиваться. Потом он взял себя в руки и решительно развернулся к деревне. «Что же… Возвращаюсь. Там ждут меня любимые родители, пойду получать люлей!» — подумал он и двинул вперёд.