Вернись ко мне до заката (18+)

Чана встретили двое омег-помощников главы племени. Узнав, кем он является, они заохали, заахали и, послав гонца в лес, чтобы все возвращались, проводили в купальню, а потом за стол — накормили и напоили до отвала. И всё это время, пока его обхаживали, пока он отмокал и с наслаждением обмывался в огромной бочке с горячей водой в купальне, пока рассеянно выбирал чистую одежду из своих вещей, которые нашел в комнате, куда его проводили, пока ел великолепный грибной суп с картофельными и рисовыми пирогами и пил горячий чай с засахаренными яблоками и абрикосами в меду — всё это время он пытался понять, что же произошло, когда Минхо взялся за его плечо. Обычный дружеский жест, ничего странного или настораживающего — а такой результат. Это удовольствие, которое пронзило его, — он никогда ничего подобного не испытывал. И дрожь от него всё ещё скользила манящими волнами по его телу, пока он снова и снова мысленно возвращался к этому моменту. Однако, когда в его комнату, куда он ушёл после сытного обеда отдохнуть, ворвался с воплями счастливый Чонин, эти мысли оставили его. Братишка взахлёб рассказывал, как они искали его сами, потом приехали в деревню и подрядили на это дело вождя встречающего племени и его сыновей («У него три сына, хён, ты знал?»), как они искали его по лесу, как плакал папа, который настоял, чтобы его взяли, хотя отец не хотел, как сам Чонин устроил маленький бунт, чтобы и его взяли, потому что он был уверен, что только он сможет найти Чана. — Странно, — задумчиво сказал Чан. — Как получилось, что мы не встретились? Лес там не такой уж и большой… Ты видел Проклятый берег? — внезапно озарённый догадкой спросил он. — Нет, нас туда не пустили, сказали, что запретное место. — Ааа… ну, ясно. — Что? Туда нельзя было, хён. Там… там, говорят, люди пропадают, — таинственно зашептал ему Чонин, поблёскивая возбуждённо глазами. — А ты откуда знаешь? — улыбаясь, спросил Чан, любовно оглаживая младшего по волосам. — А мне Сонги рассказал, это омега-слуга, мы с ним подружились, пока ходили там… ну, по лесу. — И что же тебе рассказал этот Сонги? — с любопытством спросил Чан. — Понимаешь, — таинственным голосом начал Чонин, — там река есть. И в ней — Чёртов омут. — О, да, — поёжившись, сказал Чан, — есть такое. — Ну, вот! На другом берегу реки живёт племя перевёртышей! Чан улыбнулся. — То есть Сонги рассказывал тебе сказки, малыш? — Нет! Перевёртыши есть! Это не сказки! Они живут там давно, но ни с кем из Пореченцев дел не ведут. Однако многие их видели — когда они бегают в животном образе! У Чана тревожно заныло сердце от странно томительного предчувствия. — Из-за них и нельзя на этот берег ходить! Там они ищут себе пару! — Пару? — удивился Чан. — Из людей? — И такое может быть! — убеждённо кивая, сказал Чонин. — Они в общем-то неплохие, Сонги сказал, что никому никогда ничего плохого они не делали, но тех, кто нравится им, они забирают себе и больше их никто не видит. — И что… многих забрали? — недоверчиво спросил Чан. — Ну… Этого Сонги не сказал, но такое было. Поэтому местные туда ни ногой. Говорят, если встретишь там перевёртыша, то всё, ты его. Не убежишь уже, не скроешься. — Слушай, ерунда какая-то, — неуверенно возразил Чан. — Перевёртыши, судя по легендам, существа жутковатые, но обычно превращаются в милых зверюшек или вообще в домашних. Кошечки, собачки там… кролики… Как они могут кого-то утащить за собой? Тем более — перевести через реку, через этот омут. — В этом и дело! — с азартом ответил Чонин, сверкая глазами. — Это племя диких перевёртышей. Они обращаются в диких зверей! Львы, тигры, волки, медведи… — …пантеры… — пробормотал Чан, ощущая, как страх постепенно расползается по телу, сковывая, холодя его, и медленно сосредотачивается в плече, на котором… во сне… Чан видел зелёный лик пантеры. В том самом плече, которое сжал Минхо… Вот! Вот, что ему не давало покоя. Это было то самое место. Может, в этом всё дело? Может, теперь его плечо… будет всегда так реагировать на прикосновения? — Нини… могу я попросить? — неуверенно сказал Чан. — Да, — удивлённо ответил Чонин. — Ты не мог бы… взять меня за правое плечо… вот здесь. Чонин поджал губы и схватил Чана там, куда тот показал. Ничего. Совсем. Просто отметилось в сознании, что хватка у Нини ничего такая, крепкая. — А… зачем? — спросил омежка. — Так просто, — разочарованно улыбнулся Чан. — А ты где был? — внезапно вспомнил о главном Чонин. Но ответить Чан не успел. В комнату вошёл отец. И одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что люлей для Чана у него немерено. Он одними бровями приказал Нини выйти, и тот, сочувственно поглядев на брата, быстро прошмыгнул в дверь и осторожно закрыл её за собой. Отец подошёл к постели, на которой сидел, опустив голову, Чан и присел на краешек. — Посмотри на меня, сын, — холодно сказал он. Чан поднял голову и с тоской глянул ему в глаза. Отец не был плохим человеком. Он был справедлив и честен, всегда помогал Чану советом, поддерживал его и оберегал от неприятностей. Отец его любил — в этом Чан никогда не сомневался. Но с того дня, как у него отняли его любимого сына-альфу, что-то сломалось в нём. Он стал раздражительным, часто злился на своё «омежье царство», как он с горечью называл теперь свою семью. И совершенно перестал переносить сопротивление. Тяжесть ответственности за племя, тоска от того, что все планы, которые он строил, все надежды, которые лелеял, рухнули в одночасье, разбитые одной шальной стрелой — всё это основательно подкосило дух главы грозного и могучего племени Заозёрцев. Чан любил отца. Папу он любил, конечно, больше, потому что лучше его понимал, но и отца он тоже очень уважал и никогда не хотел стать для него обузой или источником неприятностей. Но становился им с завидной регулярностью всё последнее время. Несколько раз отец поднимал на него руку, но Чан сносил эти побои, потому что понимал, что они — цена за возможность хотя бы выкричаться о своей обиде и несогласии с тем, что ему предстоит. И сейчас он тоже был готов к тому, что его ударят, упрекнут, обидят, назвав неблагодарным и безответственным… — Твой выбор состоится завтра, — холодно сказал отец, глядя ему в глаза. — Но… ты показал себя не с лучшей стороны нашим… принимающей стороне. И они теперь в сомнениях… Поэтому они потребовали ограничить тебя в выборе. — Как это? — побледнев, одними губами спросил Чан. — Ты можешь выбрать только из сыновей вождя племени. — Нет! — крикнул Чан, отпрянув. — Нет! Это нечестно! Так ни у кого не было! — Никто не удирал в лес накануне ответственного дела! — рявкнул отец, мгновенно теряя степенность и холодность. — Скажи спасибо, что тебе вообще позволено выбирать, щенок! — Отец, — прошептал Чан, — за что ты так со мной? Ты отдашь меня неизвестно кому? Ты… ты хоть понимаешь, какой будет моя судьба? — Послушай меня, Чан, — чуть успокаиваясь, ответил альфа. — Ты можешь выбирать только из сыновей вождя. Но… с тобой останется именно тот, кого ты выберешь. Понимаешь? Ты сам… сам выберешь себе мужа. Без нашего вмешательства. — Но раньше… остальным давался на выбор любой молодой альфа из деревни! Я мог бы выбрать… — Чан запнулся и замолчал, прикрыв лицо ладонями. — Я сказал своё слово, Чан. Приготовься. Подбери с папой наряд к ужину, сегодня ты познакомишься с сыновьями вождя. Они… хорошие, молодые, сильные… Может, кто-то тебе и понравится. Чан вспомнил лица альф, виденные им на улице, и ему снова захотелось в Чёртов омут. Папа простил его быстро. Стоило только упасть перед ним на колени и обнять живот — и он сдался, заплакал и стал целовать Чана в щёки и нос, торопливо ругая за глупость. Наряд они тоже подобрали достаточно быстро: бархатные чёрные штаны, заправленные в узкие чёрные с серебряными носами сапоги, белоснежная рубашка с вышитыми на рукавах узорами. Её на праздник Новолетия подарил Чану Чонин. Он же её и расшил. Увидев на брате свой подарок, да ещё и для такого ответственного дела выбранный, Чонин — тоже принаряженный в невозможно милую светло-синюю с серебром рубаху и белые штаны — даже присел от восторга и захлопал в ладоши. — Пойдём, подышим воздухом, — предложил Чан, ощущая в душе смертельную тоску. — Выйдем в сад, Нини, хорошо? — Да, конечно, —с готовностью заулыбался младший. Его глазки тут же превратились в сияющие полумесяцы, что всегда так умиляло Чана. Он потрепал Нини по волосам, и они спустились с крыльца в сад. Вечер был тих и прекрасен. Воздух, нагретый за день, отдавал своё пока ещё не жаркое дыхание с нотами цветущих фруктовых деревьев, небо, сиренево-розовое, с жёлтыми и голубыми полосами, прекрасное и необычное, уже начинало кое-где покрываться серебряными каплями звёзд, а цветы, красивыми рядами росшие под окнами, благоухали яркими вечерними ароматами. Чан и Чонин молча подошли к небольшой беседке, окружённой со всех сторон вишнями в цвету, не сговариваясь, вошли в неё и присели на деревянную лавку. Внезапно за их спинами послышался шорох, и в ту же минуту, перемахнув через перила, в беседку запрыгнул человек. Чонин вскрикнул от страха, а Чан вскочил и заслонил собой младшего. Незваный гость поднялся и показал своё улыбающееся и довольное лицо. — Феликс! — удивлённо и радостно воскликнул Чан. — Ты? Как ты здесь?.. А Минхо?.. Э… Ты как сюда попал? — торопливо спрашивал омега. Но Феликс на него уже не смотрел. Его взгляд, его внимание, его дыхание — весь он, казалось, в мгновенье ока сосредоточился на немного испуганном, но полном любопытства лице Чонина, приоткрывшего ротик и широко распахнувшего свои огромные прекрасные глаза. — Что ты здесь делаешь, Феликс? — снова попытался привлечь его внимание Чан. — У меня здесь очень важное дело, — глубоким и очень низким голосом ответил Феликс. — Я вчера… бегал по лесу, ночью. И увидел, что поляны… полны лунных слёз. Матерь наша Луна… плакала и серебром оросила весь лес — на каждой травинке сияла в её свете такая слеза. Я спросил, почему она тоскует… И Луна ответила мне, что потеряла прекраснейшую из своих звёзд… Все, — сказала она, — все сияют на небе, откинув его чёрный покров, но самой прекрасной, самой любимой, самой желанной — нет среди них, она потерялась… Я обещал найти эту звезду… И вот… я нашёл её… Он протянул руку и коснулся мягким движением щеки Чонина, который смотрел в его глаза, не отрываясь ни на секунду, а когда пальцы Феликса коснулись нежной кожи мальчика, Нини послушно склонил голову в его руку и прикрыл глаза. Сказать, что Чан был поражён — это ничего не сказать. Он прекрасно понимал Нини, он и сам ещё вчера вот так же был заколдован этим невероятным голосом младшего Ли. Но сейчас… всё было иначе. Чан не мог, не хотел прерывать это странное, но такое милое действо, подкат юного альфы был очень неплох — для четырнадцати лет вообще огонь, однако прикосновение — это было уже перебор. — Так, без рук! — негромко, но твёрдо сказал он и слегка стукнул по пальцам Феликса, продолжавшим слегка гладить щёчку Нини. Оба мальчика вздрогнули. Но если Чонин выглядел только что проснувшимся и растерянным, то Феликс посмотрел на Чана с таким изумлением и бешенством, что тот невольно попятился. — Эй, что… что такое? — нахмурившись, спросил омега. — Ты… ты как смог? — зашипел разгневанной кошкой Феликс. — Как? Откуда у тебя… возможность? — Э… Феликс, ты о чём? — Как ты можешь мне противостоять? — гневно спросил юный альфа. — Ты, человек! Откуда у тебя силы? Чан и Чонин переглянулись. Младший растерянно моргал глазами, ничего не понимая, но поглядывал на Феликса жалобно, у него дрожали губы — ему было страшно, потому что юный альфа явно сильно злился. Чан же пребывал в недоумении. Он никогда бы не подумал, что Феликс, милейший и добродушнейший Феликс может так устрашающе выглядеть. — Я тебя не… — начал он. — Только не говори, что этот дивов сын тебя пометил! — внезапно вскрикнул Феликс. И теперь уже его глаза наполнились ужасом. — Нет! Он внезапно протянул руку и схватил Чана за его «то самое» многострадальное плечо. Острая, жгучая боль вынесла Чана за пределы реальности. Он взвыл и рухнул на колени, чувствуя, как миллионы жарких шипов рвут его руку под пальцами Феликса. Чонин, вскрикнув, кинулся к нему и попытался помочь ему подняться, но сам при этом не удержался и упал на колени рядом с Чаном, схватившись за его руку. — О, нет… — обречённо прошептал альфа и отпустил плечо Чана. — Лешья радость!.. Ненормальный! Святая кошачья лапа! Как он мог! Чан, хватая ртом воздух, пытался прийти в себя. Он поднял полные муки глаза на Феликса и одними губами спросил:  — За что?.. Феликс на него не смотрел. Он подскочил к Чонину, тут же от него отпрянувшему, и быстро прошептал: — Я вернусь за тобой, мой звёздный мальчик. Жди меня. — И, выпрыгнув из беседки, скрылся в подступающей вечерней тьме. Братья-омеги сидели на дощатом полу и смотрели друг на друга изумлёнными глазами. Плечо Чана больше не болело, как будто и не было этих секунд дивова пламени. Чонин осторожно потирал свою щёку. — А… что это было? — спросил он слегка изменившимся голосом. — А леший его знает, — растерянно ответил Чан. — Но… нам надо идти. Нас, очевидно, уже ждут.