Вернись ко мне до заката (18+)

Их действительно ждали. В большом зале, пол которого был покрыт шерстяными ковриками, стояли низкие длинные столы, покрытые разными яствами. Много мяса, разного хлеба, рисовые шарики и разные сорта каш, разноцветные овощные блюда, корзины и деревянные вазы с фруктами — у омег глаза разбежались, когда они всё это увидели. Стояли здесь и разные бутыли с винами и наливками — пир намечался знатный. Во главе сидел хозяин — вождь племени Поречья Ли Ан Су, высокий, очень плотный альфа с тяжёлой массивной челюстью, узкими холодными глазами и гривой тёмных волос, кое-где тронутых проседью. Его гладкое тёмное лицо было неприятно высокомерным, хотя его нельзя было назвать уродливым. Он приподнял густую бровь, увидев входящих опоздавших братьев и слегка нахмурился. Но потом нетерпеливым движением руки указал им на их места: Чан должен был сесть по левую руку от него, рядом с отцом, встретившим его тяжёлым и не предвещающим ничего хорошего взглядом, и папой, а Чонин — в конце стола. Там, напротив мужа, сидел омега — глава дома, муж вождя. Вот тут смело можно было говорить о том, что мать-природа не очень заморачивалась, лепя его лицо: худое, острое, с длинным носом и тонкими губами, часто кривившимися в хитрой улыбке, с тонкими подщипанными бровями и розовой пудрой на бледных щеках. Чонин, поняв, что будет сидеть рядом с ним, кинул жалобный взгляд на родителей, но, встретив ответный суровый взгляд отца, покорно подошёл, поклонился омеге, который остро окинул мальчика взглядом и, чуть скривив губы, кивнул. А Чан в это время запихивался за стол. Сесть изящно у него не получилось, потому что расстояние между столом и стеной было маленьким, и, хотя омега был стройным, но его мускулистое тело не очень хорошо и не в с первого раза вписалось в отведённое пространство. Из-за этого он почувствовал себя нелепым кабанчиком, и настроение, которое и так было хуже некуда, достигло отметки «Время нырять в дивово пламя». Тем более, что всё это время его активно прожигали как минимум три пары глаз. И когда он всё же уместился, кое-как устроив свои длинные ноги под столиком, то в полной мере смог оценить уровень их заинтересованности. У вождя было три сына… Так могла бы начинаться какая-нибудь интересная сказочка, какие Чан иногда придумывал для Нини, укладывая его спать. Однако в сказочках Чана хотя бы один из сыновей — по закону жанра — был симпатичным, а то и красивым, добрым, сильным и благородным. Жизнь была не просто суровее — она прямо издевалась над несчастным сказочником. Три сына Ан Су были близнецами. Почти одинаковыми. Одинаково неприятными, хотя и не сказать, чтобы уродливыми — прямо в отца. Высокие лбы, толстые влажные губы, крупные ровные носы, тёмные волосы, которые у одного вились, у другого лохматились в неаккуратной причёске, а у третьего почти отсутствовали, напоминая о себе тёмным коротким ёжиком. «Вот так они их и различают», — умирая внутри от холодной тоски, подумал Чан. Но даже не это угнетало омегу. Ребята были плечистые, крепкие, один — с вьющимися длинными волосами — имел красивую шею, украшенную сбоку тёмным причудливым рисунком. У лохматого были длинные ресницы, которым позавидовал бы любой омега, они чётко выделялись на его топорно рисованном лице и делали его глаза чуть больше и ярче. Стриженный, видимо, любил украшать себя: в его ушах было несколько мелких золотых колец, на бычьей шее красовалось много самых разных цепочек причудливого плетения, а на пальцах сияли три перстня с крупными камнями. В общем, Чан мог бы найти в каждом из них что-то привлекательное. Если бы постарался. А он ведь и хотел — постараться. Но. Было одно но. Абсолютно одинаковый, жадный, похотливый взгляд, который делал лица всех троих одинаково внушающими Чану резкую неприязнь. Он чувствовал себя куском аппетитной вырезки, выставленной перед носом трёх пускающих на него слюни псов на поводках. Его начало подташнивать практически сразу, и он понял, что вечерок предстоит жёсткий. Отец и вождь Ли Ан Су вели добрую беседу, делясь новостями о своих и соседних племенах, обсуждали цены на зерно и шкуры, угрозу Северного племени расторгнуть торговые договоры о переправах по северным рекам, если Поречье и Степняки не отдадут им Белые поляны — спорную территорию за Большим лесом. В общем, вполне себе мирная беседа двух хороших соседей. Папа общался с младшим братом вождя, омегой Ин Яо, который сел рядом с ним, видимо, специально чтобы обсудить наряд гостя, который был сшит из привезённого из-за моря кипенно-белого шёлка и являлся супружеским подарком папе на День Луны от отца. Ин Яо, не переставая, что-то тараторил о качестве шёлка, о том, как трудно сейчас найти по-настоящему изысканную ткань, достойную красивого омеги — под этими словами он, очевидно, скромно подразумевал себя, хотя, на недоброжелательный взгляд Чана, был весьма среднего уровня симпатичности, особенно рядом с изящным папой, блиставшим в свои годы гладким и свежим лицом и прекрасными, яркими, как и в молодости, глазами. Чан папу обожал и считал самым красивым человеком на земле. Поэтому хвастовство Ин Яо было ему неприятно. В общем, Чан чем только не пытался отвлечься, чтобы не обращать внимания на три пары неотрывно следящих за ним нескромных глаз и на то, как острые красные языки периодически облизывали толстые губы, когда сами альфы пожирали взглядами фигуру Чана. Он уже трижды проклял себя, что согласился надеть эту заметную, яркую белую рубашку, которая выгодно подчёркивала приятно-румяный оттенок его кожи и немного приоткрывала красивые, как ему говорил папа, ключицы и ямку на шее под кадыком. Ничуть не легче, как понял Чан, приходилось бедному Нини, которого атаковали муж вождя Син Ю и три его брата-омеги, которые жили при доме вождя в качестве помощников и свиты своего старшего брата. Они манерно расспрашивали Нини о том, как живётся омегам в племени Заозёрья, почему у них не принято краситься — сами они были с подрисованными тёмной краской глазами и губами, подкрашенными карминным бальзамом. Они покровительственно давали Нини советы по тому, как сделать его светлое личико более румяным, а нежные губы — более пышными и привлекательными для альф. — Но мне… тринадцать, мне ещё… рано, — растерянно говорил Нини. — У нас в племени выходят замуж и в пятнадцать. Так что учиться уже пора, малыш. А то будешь как твой брат. Последнюю фразу Мин Со, средний брат Син Ю, говорить, видимо не планировал, поэтому сразу прикусил губу и метнул виноватый взгляд на старшего. Тот нахмурился, а Нини мгновенно сдвинул брови и зло спросил, сжав кулаки: — А что не так с моим братом? Он — самый красивый омега из всех кого я знаю… Ну, кроме папы, конечно. — Нет, милый, нет, — заворковал Син Ю, — твой брат… симпатичный… Мин Со не хотел тебя обидеть, а уж его тем более! Просто… у нас принято, что омега выглядит как… омега… А твой брат… Чан… С его мускулами, прессом… плечами широкими… Он… Скажем так, он не совсем во вкусе наших альф. — Судя по лицам ваших сыновей, вы, скорее всего, ошибаетесь, господин, — елейным тоном, но очень невежливо ответил Нини, чем заработал недовольный взгляд и суровое покачивание головой от папы и благодарный взгляд и грустное подмигивание от Чана. В общем, когда этот ужасный обед был окончен, — а время было уже за полночь — Чан чувствовал себя выжатым, как лимон. Идя в свою комнату с небольшим подсвечником, в котором горела красивая витая свечка, Чан вдруг понял, что ни разу за время этого мучительного обеда не подумал о своём сне, о пантере, Феликсе с его странным поведением и… Минхо. Это имя, всплывшее в его памяти вместе с лёгким ароматом дыма и речной свежести, заставило Чана слегка покраснеть и почему-то взяться за плечо. Он отвлёкся всего на секунду, а в следующее мгновение свеча в его руке погасла под чьим-то дыханьем и была выбита из дрогнувших пальцев. Он вскинулся и успел отскочить к стене, но там его уже ждали, и он попал прямо в чьи-то сильные руки. Дом был полон запахов, поэтому он не сразу сообразил, что ярче всего здесь, в этом проёме между комнатами, — три: перечная мята, острый белый перец и пронзительная, едкая крапива. Три запаха. Три брата Ли. Чана схватили и затащили в комнату поблизости. В окно светила Луна, и он разглядел крупные фигуры своих врагов. Один, лохматый, держал его в объятиях, сильно прижимая руки омеги к телу и не давая двинуться. Стриженный и длинноволосый встали напротив, очень близко. Первый протянул руку и отвёл со лба Чана его кудри, а потом резко схватил омегу за подбородок и вздёрнул его вверх. — Слушай внимательно, омежка, и делай то, что тебе скажут — тогда тебе будет не очень больно, а может, потом и приятно. У Чана сердце заходилось в диком стуке, руки и ноги были максимально напряжены, тело дрожало натянутой струной, он всеми силами пытался вырваться, но лохматый держал крепко, а все попытки Чана сопровождал насмешливыми похохатываниями. — Сиропчик, будешь так елозить по моему младшему, я тебя отымею прямо сразу, без добрых ласк, неготового, — прохрипел он на ухо Чану, у которого от этих слов в животе скрутился ком дикого, животного страха. — Ещё раз говорю: слушай сюда, омежка, — нетерпеливо сказал стриженый. — Это не ты нас выбираешь, понял? Это мы сейчас будем тебя разыгрывать между собой. Но сначала, чтобы оценить товар, каждый попробует тебя по разу, а дальше будем решать, кто тебя возьмёт себе. Если ты думаешь, что кому-то здесь нравишься, то ошибаешься. Каждый из нас хотел бы себе кого-то понежнее, послаще, попокорнее, помягче. Но что поделаешь, отец приказал — мы делаем. Это и так ужасно всех нас бесит, поэтому не сопротивляйся, отдайся по-хорошему. Мучить долго не будем, надо просто пощупать тебя да найти, за что хоть можно зацепиться, вдруг понравится твоя смазка, задница или что ещё. А так, — он презрительно пожал плечами. — Лучшее, что в тебе есть, — это запах. — Да-а-а. Пахнешь ты до лешьего чудесно, — неожиданно прошептал длинноволосый, резко склоняясь к лицу Чана, а потом скользя к его напряжённой в попытках вырваться шее. — Я буду первым, пусти Ги, — приказал он. Стриженный недовольно фыркнул, но ничего возражать не стал. Чан почувствовал, как руки лохматого отпускают его, но тут же на их место ложатся руки длинноволосого, который грубо прижал Чана к себе, подхватил и потащил к постели, стоящей около открытого настежь окна. Омега и выдохнуть не успел, как на него навалились, и он почувствовал жёсткий укус в шею. Это! Жаркий. Пахнущий острым, диким перцем. Слюнявый. Рот. Как у него получилось и откуда взялись силы, Чан не понял. Но, ощутив на себе это отвратительное нечто, он с хриплым рыком дёрнулся, перехватил руки длинноволосого, оттолкнул его от себя и пнул ногами в низ живота. Судя по воплю, попал туда, куда и хотел. Не помня себя от ненависти и злости, он послал вдогонку удар кулаком и попал, судя по всему, по носу. Вывернувшись из протянутых к нему хищных рук стриженного, который яростно зарычал и злобно выкрикнул грязное ругательство, Чан, не думая более ни о чём, подхватился с кровати и выпрыгнул в окно. Повезло. Свалился он прямо в невысокий куст, росший прямо под окном. Он нёсся по улочке так, как никогда в жизни не бегал. Ветер свистел в ушах, создавал шум, пугавший его безмерно: ему казалось, что это свистят вокруг него стрелы, которые посылают братья, чтобы догнать и убить его. Как он пробежал через всю деревню, он и не помнил. На улице не было народу, несколько одиноких прохожих, видя несущуюся фигуру в продранной на плече рубахе, жались к заборчикам и провожали Чана удивлёнными взглядами. Лес начался как-то внезапно. Чан абсолютно не осознавал, что уже бежит по густой лесной траве, а вокруг мелькают не дома, а высокие стройные сосны. Очнулся он только тогда, когда понял, что запнулся и летит на землю со жгучей болью в лодыжке. Встреча с корягой, о которую он стукнулся скулой, тоже способствовала тому, что омега слегка пришёл в себя. Задыхаясь, он покатился по земле, а потом закричал. Отчаянно, громко, хрипло, страшно, отзываясь между деревьями каким-то странным многоголосым эхом. Он вложил в этот крик всю свою боль, всю свою ненависть, весь свой страх — всю свою слабость, за которую так себя терзал. Столько тренировок, столько сил приложено было, чтобы стать сильнее, выносливее, умнее — и всё оказалось напрасно! Его скрутили и за малым не изнасиловали три урода, одного из которых завтра он должен будет назвать своим мужем, полностью признав его власть! Эти звери делили его, как вещь, собирались разыгрывать между собой, да ещё и прямо сказали, что он никому из них не нравится, что это просто их обязанность. Да, для него этого тоже было обязанностью, но он никогда бы будущему мужу об этом не сказал! Потому что это обидно! Однако его чувства, его надежды, его душевные переживания — на всё это всем троим было глубоко наплевать! Запах! Проклятый запах! Это всё, что они видели ценного в Чане. Такой и будет его жизнь? Муж будет насиловать его по своему желанию, а он должен будет подчиняться, терпеть эти слюнявые губы, эти бестрепетные и бесцеремонные руки на себе, эти зубы, которые оставили на нём след — всё это терпеть только потому, что его племени нужен вожак и наследники? И это — справедливость? И именно в этом должна выражаться его благодарность отцу? В отказе от себя? От своего права на хоть какое-то самоуважение? Если это так, то Чан не согласен. Нет. Только не это. Чан попробовал встать, однако резкая, пронизывающая боль в ноге не дала даже выпрямиться. Это не должно его остановить. То, что рядом река, он понял по запаху. К ней он и пойдёт. Прошлый раз он не собирался отдавать ей себя. Но теперь её смертельные объятия для него предпочтительнее тех, в которых он может оказаться завтра. Где там говорил Минхо? Недалеко? Мысль о ясноглазом альфе с чудесной улыбкой огненной волной накрыла сердце. «Мы ещё увидимся», — сказал он? Нет, дивьи потроха, ничего подобного. Его все бросили. Оставили этим гадам, которые чуть было не осквернили, не разорвали его. Отец, папа, Нини, Минхо — никого не было рядом! Никто не помог! — И ты! — неожиданно закричал Чан, глядя сквозь непрестанно текущие слёзы в небо, где всё так же бездумно и прекрасно светила спокойная Луна. — Я просил меня защитить! Ты обещал! Ты сказал, что никто меня не обидит! Что я — твой! Так где же ты теперь, когда так нужен мне? — мучительные рыдания прервали этот странный монолог, обращённый… к кому? К странному сну? К зверю, который пленил его на поляне и оставил так жестоко среди людей? — Даже тебе я не нужен, да? — задыхаясь, шептал Чан, с ненавистью стирая с лица слёзы, которые так презирал. — Правильно, никому не нужен. И самому себе тоже! И он пополз в сторону реки, опираясь на руки и подтягивая охваченную огнём боли ногу. Он раздирал о ветки и коряги свою одежду, царапал ноги и руки, но прикусив до крови губы и сведя над переносицей брови, тащил собственное никчёмное тело к реке, которая уже блестела за деревьями. Её запах становился всё отчётливей. Пот заливал Чану глаза, руки ломило, но он продолжал двигаться, продолжал ползти навстречу своей свободе. До реки оставалось всего ничего, когда он услышал приближающийся хруст: кто-то большой и сильный мчался прямо на него. «Ну, можно и так, — внезапно спокойно подумалось ему. — Заодно накормлю собой кого-то. Хоть какая-то от меня польза». Он лёг на землю, тяжело дыша, закрыл глаза и стал ждать. Треск усиливался. Тот, кому омега собирался отдать себя на растерзание, был поистине огромным, он дышал тяжело и грозно рычал, так, что рык отдавался эхом по реке, которая была в стороне. Он двигался стремительно. Увидев Чана, зверь, судя по звукам, остановился. Он был смертельно близок и очень опасен — это сразу было понятно. Ветер принёс его запах: грозный, дикий, обволакивающий и требующий подчиниться: тревожное холодное железо и дым. Зверь начал, видимо, подкрадываться и остановился прямо около распростёртого тела человека. И только тут до Чана дошло. Он открыл глаза: над ним стояла его пантера.