Вернись ко мне до заката (18+)

Только Чан ничего так и не понял. Кроме того, что братья, у которых он думал найти защиту и кров, выгоняют его. Они уговаривали его, просили успокоиться, обещали, что всё будет нормально, даже хорошо, а может, и прекрасно. Но у него в голове крутилось только то, что они заставляют его вернуться в тот ужасный дом, под грязные и жадные взгляды ненавистных братьев Ли. — Оставили бы тогда меня в лесу! — крикнул он Минхо. — Отдали бы моей пантере! Он меня почти убил — и правильно бы сделал! Минхо мученически закатил глаза. — Послушай, Чан, я обещаю, я клянусь, что если… — Минхо остановился и твёрдо посмотрел в полные гнева и боли глаза Чана. — Если во время выбора ты захочешь сбежать, если поймёшь, что не можешь принять то, что там будет, то, что там тебе предложат, я клянусь, что ты сможешь уйти сюда… И оставаться, сколько захочешь! Этот дом — твой, обещаю! Только тут Чан осознал абсурдность ситуации: вообще-то, строго говоря, ещё три дня назад в это время ни Минхо, ни Феликс представления о нем не имели, как и он о них. И жили они себе спокойно, в ус не дули, пока на их головы не свалилось недоразумение по имени Бан Чан, заозёрец, омега, который не хочет замуж. И почему ребята должны теперь расхлёбывать все печали его жизни? Почему должны рисковать своим положением в этом племени? А оно точно окажется под ударом, если они приютят беглого жениха сыновей главы племени. Какое право имеет Чан требовать у них убежища? Конечно, он должен вернуться, принять судьбу и не ныть, как пятилетка, не в силах справиться с собственными слабостями. Он замолчал, сжал губы, нахмурился и сказал, поднимаясь: — Я прошу прощения, ребята. Вы правы, я должен вернуться. Меня… — Ты меня услышал? — бесцеремонно перебил его Минхо. — Ты меня понял? — Я всё понял, Минхо, — покорно ответил Чан, — спасибо тебе. — Он поднял глаза на Феликса и увидел, что тот пытается справиться с бешенством, которое кривит его губы неприятной усмешкой. — И тебе спасибо, Феликс, извини, что… — Ты ни лешьей пяточки не понял, да? — зло спросил младший. — Что за дивья привычка додумывать то, чего нет? Минхо! Скажи ему, пусть уже… — Нет, не надо. — Минхо твёрдо взял Чана за руку и потянул к выходу. — Пойдём, я провожу. — Не надо, — слабо брыкался Чан. — Я найду. — Заткнись уже, а? — измученно попросил Минхо. — Иначе я, лешья радость, точно добью тебя. Чан замолчал. Было обидно, потому что непонятно. И непонятно, почему так обидно: Минхо ему никто и звать его никак, так что… О чём вообще тут говорить? Деревня встретила Чана деловым гулом. Было утро, солнце светило, и травка зеленела. Насчёт ласточек Чан был не в курсе, но то, что у всех, кроме него, всё было прекрасно, он хорошо осознавал. С Минхо он достаточно сухо простился на том же месте, где они расстались вчера. Альфа что-то было попытался сказать, но Чан слушать не стал, холодно улыбнулся и, кинув «Спасибо за всё, Минхо, пока», пошёл к деревне, ни разу не обернувшись. Незачем травить душу, правда? До дома вождя добрался сам. Он застал всех в большой кухне за завтраком. Чан вошёл, спокойно поздоровавшись, не обращая внимания на пронизывающие и испуганные взгляды братьев, которые замерли за столом, не отрывая от него глаз, присел на свободное место. Чонин, вскочивший было радостно, чтобы кинуться к нему, был остановлен недовольным рыком отца. — Где ты был? — напряжённо спросил папа, когда Чану подали пустую тарелку, чтобы он мог наложить себе из общего блюда рис и мясо с овощами. — Тебя не было в комнате утром. — Погода была восхитительной, — горько улыбнувшись, ответил Чан, глядя в его прекрасные тёмные с зеленью глаза, — не спалось утром, решил прогуляться. — Не спалось? — резко спросил хозяин дома и скептически приподнял бровь. — Ты не здоров? Чан поднял на него глаза и ответил: — Уже здоров. Вчера вечером было плоховато… Прицепились какие-то три навозные мухи, измучили, спать не давали. Еле справился. Из-за возни голова разболелась. — Он поджал губы и добавил: — Но теперь всё в порядке. — И перевёл взгляд на замерших в одинаковых позах и с одинаковым выражением страха и недоверия на лицах братьев. — А мух я убил. С удовольствием. — Откуда у нас мухи? — недовольно спросил Син Ю, зябко ёжась. — Надо сказать слугам, чтобы срочно дом почистили. — Не поможет, — зло усмехнулся Чан, — да и всё в порядке уже, спасибо, что беспокоитесь. — Ну, хватит о мухах, — недовольно прорычал Ан Су. — Ты уже определился? — бесцеремонно спросил он у Чана. Тот покачал головой, не отрывая взгляда от тарелки. — Он определится, вождь Ли, — твёрдо ответил за него отец. — Вечером, за час до заката, он назовёт вам имя своего мужа, того, кто станет главой моего племени и породнит наши семьи. Чан почувствовал, как ему становится дурно. Он поднял глаза и встретился с прямым и насмешливым взглядом длинноволосого Ли. Тот хищно обнажил в улыбке клыки и облизнулся. Взгляд его был до ужаса многообещающим. Он кинул взгляд вправо, влево — на своих братьев — и эта хищная улыбка появилась и на их лицах. И Чан понял, что это конец. Неважно, чего он хочет, или что скажет, или кого выберет. Они его достанут, все трое. Может, до этого он им и не нравился и они реально просто хотели решить, кто с ним будет. Но теперь… Теперь они, видимо, считали это делом чести. Если у насильников, конечно, предположить наличие чести. Его начало подташнивать, и он, поспешно встав и извинившись, побежал в свою комнату. Там он кинулся на постель, закрыл глаза и постарался отключиться. И его тело и разум, видимо, сжалились над ним и позволили ему это. Он проспал до обеда, от которого благополучно отказался, сказав, что нервничает перед церемонией, и попросил оставить его в покое. Отец, пришедший звать его к столу собственной персоной и, наверно, желавший поговорить, крепко нахмурился, сжал зубы, но ничего не сказал и ушёл, хлопнув дверью. Чан же, встав, подошёл к окошку и невольно залюбовался видом, открывавшимся перед ним. Сад был покрыт белой пеленой цветущих крон абрикосов. Чан, прикрыв глаза, вдыхал их аромат и думал, что этот мир всё же не так плох, если в нём есть эта красота… И милый Нини… И его пантера… При воспоминании о ней сердце Чана зашлось в тоске, и он невольно всхлипнул. Она его чуть не убила. Она бесцеремонно обнюхивала и облизывала его. Она пугала и восхищала его одновременно. Он не мог понять, что это за зверь и как появился рядом, но понимал, что будет страшно тосковать по нему. По нему и по Минхо. Медовые глаза и волшебная улыбка альфы послушно возникли перед мысленным взором Чана. «Если бы я мог, я бы выбрал тебя, — подумал Чан. — Хотя ты, наверно, был бы против… Потому что тебе незачем терять свою свободу из-за меня. И я бы на твоём месте никогда не променял вольную жизнь в лесу на душный дом в деревне и обязанности главы племени. Поэтому… Хорошо, что мне не дали такой возможности — выбрать тебя. Потому что я малодушен и слаб. Я бы сделал именно это, даже всё понимая. Но тогда, может, ты бы просто отказался, и я смог бы сказать, что не судьба… И остался бы ещё на какое-то время свободным и счастливым, как ты…» Да, свободным. Но… И Чан это сразу понял по занывшей в сердце игле… Точно не счастливым. Чан снова повалился на постель и на удивление быстро снова заснул. Проснулся он от осторожного стука в дверь и последовавшего за ним скрипа. — Надо было подождать, пока я разрешу войти, Нини, — мягко сказал Чан, почувствовав запах ванильного печенья — запах брата. — Извини, — виновато сказал Нини. — Я думал, что так не смогу тебя разбудить. А папа велел тебе прийти к нему — тебя будут одевать к церемонии. Чан снова закрыл глаза и глухо застонал. — Чан… — Голос Нини был полон жалости и печали. — Они… эти братья… Они тебе что-то сделали вчера? Ты поэтому убежал? — Нет, Нини, конечно, нет, — как можно спокойнее сказал Чан, поражаясь проницательности брата. — Мы можем пожаловаться папе! — слезливо, чуть сердитым голосом сказал Чонин, очевидно, ни капли не поверив брату. — Всё в порядке, Нини, солнышко! Просто давай уже пойдём и посмотрим, что там мне приготовил папа для этой лешьей церемонии. — Сначала он сказал тебя в купальню отвести, там специальная бочка для тебя. С цветами шиповника… Чан вздохнул и кивнул головой. Папа приготовил для Чана прекрасную светло-голубую рубаху, расшитую по вороту и правой стороне изящным и тонким узором: цветы и птицы красными нитями. Тёмно-синие штаны из бархата с широким серебряным поясом и невысокие удобные сапожки. — Надень вот это, — мягко попросил папа, протягивая ему серебряную серёжку-колечко с тремя ярко-синими камнями. — Пап… я не люблю… — попытался отказаться Чан, у которого ухо было, конечно, проколото по традиции, но он носил там всегда один и тот же гвоздик — только чтобы оно не зарастало. — Прошу, сынок, — поднял на него сияющие нежностью глаза папа. — Это моего папы… Он мне тоже дал его в день сговора… Чан никогда не мог отказать ему. И он надел. И серёжку, и цепочку из серебра, таинственно заблиставшую в вырезе рубахи. Когда Чонин увидел Чана, то в восторге захлопал в ладоши. — Ты так прекрасен! — восторженно залепетал Нини. — Ты самый красивый! А они все лешьи выродки, раз этого не видят. — Чонин! — Нини! Эти два возмущённых крика — Чанов и папин — заставили мальчика обиженно нахмуриться и гордо вскинуть голову:  — Это правда. И не затыкайте мне рот! Хочу — и говорю! Правду говорить — это правильно и нужно. Папа в смятении посмотрел на Чана, но тот только пожал плечами. В глубине души он был согласен с Нини. — Ты же омега, — мягко укорил Нини папа. — Ты не должен быть таким… прямолинейным… — А вот Феликс говорит, что омега может говорить всё, что думает, потому что он — венец творения природы, — ответил Нини, заставив Чана подавиться воздухом от неожиданности. — Кто это — Феликс, — между тем нахмурился папа. — Я его знаю? — Нет, — немного растерялся Нини, — это мой… мой новый друг! Чан, пытаясь сдержать дрожь в голосе, спросил: — Ты видел… Феликса? Давно? — Ты его знаешь? — удивился папа. — Да, немного, — промямлил Чан и снова посмотрел на Нини: — Ты с ним говорил? Зачем он приходил? — Извиниться, — прошелестел едва слышно Чонин и зарумянился. — За то, что в прошлый раз… был невежлив. Сказал, что не смог удержаться… потому что я ему … — Нини кинул виноватый взгляд на папу и сжал губы. — В общем, мы теперь друзья. И он сказал, чтобы ты ни о чём не беспокоился. И что ты — самый прекрасный омега после ме… Вообще самый прекрасный! — поспешно закончил Нини и, помахав рукой, быстро вышел из комнаты. Папа вздохнул, подошёл к Чану и обнял его сзади за плечи. —Ты прости нас, сынок… — грустно сказал он, и у Чана тут же чувствительно защипало в носу. — Никто из нас не желал тебе такой судьбы, ты же понимаешь. Прости отца, он иногда суров, а иногда и жесток. Но… У него нет выхода. Хотя лично я ему не раз говорил, что есть ещё Кай. Он вырастет, он альфа, его можно воспитать именно как наследника и главу племени. Но ты же знаешь, как твой отец сердит и обижен на Минсока. Он и слышать не хочет о его сыне. Хотя сам бегает смотреть, как мы с Минни с ним гуляем. Но он же гордый, разве он признает? — А что сам Минсок по этому поводу думает? — тихо спросил Чан, похолодевший внутри от ощущения, что его снова обманули, причём с особой жестокостью. То есть выход всё же был! Почему он сам об этом не подумал? Кай был весёлым и милым двухлеткой, конечно, ему было ещё расти и расти, но… Но! Это же была возможность?! — Минсок не хочет об этом со мной говорить. Он считает, что отец никогда на это не согласится, поэтому нечего обсуждать. А вот Чондэ, наверно, был бы не против. Ты же знаешь, как он гордится своим малышом. У Чана стоял ком в горле и жгучие слёзы выедали глаза, но он только кивнул папе и улыбнулся. В зал они вошли вместе. Там уже все собрались. Два ряда длинных лавок были поставлены друг напротив друга: на одну садилась семья Ли, на другую — семья Бан Чана. Но самого Чана поставили в центре зала на специальное возвышение. Перед ним на высокой подставке положили три подарка — по одному от каждого из женихов. Чан должен будет брать в руки подарок, а тот, кто собирался его дарить, должен будет встать и представиться, сказать, почему подарил этот подарок и что обещает возможному будущему мужу. «Весёлую жизнь, — с тоскливой злостью подумал Чан. — Эти звери могут пообещать мне только очень веселую и насыщенную жизнь, такую, что я позавидую обитателям Смертной избы. Но кто же мне об этом скажет? Это будет сюрприз…» Он склонился, рассматривая подарки. Первым на небольшой, обитой бархатом подставке лежал изящный костяной гребень с несколькими яркими камешками на украшенной жжёным узором ручке. Красивый. Таким можно было выдрать Чану все кудри, которые с рождения не поддавались ни одному гребню. Поэтому Чан использовал специально смастерённый ему когда-то Джесоном гребень с мягко обточенными металлическими гвоздиками, которые аккуратно разделяли густые волосы юноши и никогда не причиняли боли. Чан очень ценил этот необычный гребень и всегда носил его с собой в нательной сумочке. «Этот в пролёте, — с печальной усмешкой подумал он. — Хотя очень понятно: наверно, оттаскать меня за волосы после вчерашнего он был бы не прочь». Рядом лежал небольшой ручной работы кошель в богатой бисерной вышивкой по мягкой, отлично выделанной коже. В нём можно было и монеты хранить, и кольца. Колец Чан не носил, для монет использовал кошель, когда-то подаренный ему папой на какой-то из Дней Луны. Омега им очень дорожил и менять ни на что не собирался, хотя тот был уже относительно стареньким и слегка потрёпанным. «И этот не угадал, — усмехнулся Чан. — Интересно, кто у них такой до монет охочий. Наверно, стриженный. Вон как богато украшен». Третьим был золотой браслет. Тонкий, изящный, он был выполнен в форме цепи, украшенной в местах соединения звеньев блистающими камешками. Пояснений не требовалось. И реакция Чана была предсказуемой. Он поднял браслет и сжал его в пальцах, как будто желая раздавить, растереть в порошок. Омега кинул острый взгляд на ряд, где сидели братья, и сразу нашёл того, чей это был подарок: длинноволосый смотрел на него, не отрываясь, и на его губах змеилась такая усмешка, что у Чана холодом прошлось по спине. «Только не это… — мелькнула отчаянная мысль. — Только не это, пожалуйста». Он осторожно, как змею, положил браслет на место. — Всё рассмотрел, дорогой? — раздался внезапно голос над его головой. Он вздрогнул и поднял голову. Рядом с ним, подойдя абсолютно бесшумно, стояли Син Ю и Ан Су. Чан кивнул, сделал шаг вперёд, следуя указанию руки старшего омеги, и встал рядом с ними. Начал церемонию вождь Ан Су. Он долго и с чувством говорил о том, как важна дружба между племенами, особенно в это трудное время, особенно между этими племенами. И как важна родственная, кровная между ними связь. И что они счастливы и горды… И что всем здесь повезло… И всё в этом роде. Устали слушать все, и только Чан мысленно умолял вождя говорить как можно дольше, чтобы оттянуть неизбежное несчастье. Когда речь всё же закончилась, началась церемония представления подарков. Сыновья вождя были одеты в богатые одежды и физиономии у них были на редкость почтительными, когда они подходили к Чану, брали из его рук свой подарок, обходили всех гостей, показывая его, а потом говорили о том, почему выбрали этот предмет. Гребень — это восторг от неземной красы Чана, как оказывается. Чан чуть не завыл от ненависти, глядя в насквозь фальшивое лицо лохматого Ли, который, кстати, расчёсанным был ещё менее приятным. Кошель — намерение сделать жизнь омеги богатой и обеспеченной, что стриженый — Чан угадал — просто-таки настойчиво обещал. Когда встал длинноволосый, Чан поймал его взгляд и посмотрел пристально: интересно, что придумал этот мерзавец, чьи руки Чан всё ещё ощущал на себе — наглые, бесцеремонные, вторгающиеся, мучающие. Но тот не запнулся ни на минуту: этой цепью, оказывается, Чан навсегда привязал сердце Ли к себе. Вот так вот. Чан еле удержался от злобного смешка. Ну-ну. Подарки были представлены, о чём громко и сообщил Ан Су, явно гордясь своими сыновьями. И только он открыл рот, чтобы продолжить, как от двери раздался мягкий, но слышный в каждом уголке комнаты голос: — Разве наш жених получил все возможные дары? Все обернулись в сторону голоса, а Чан застыл на месте: от дверей прямо на него шёл Минхо. Он был одет в светлые штаны и тонкую, почти прозрачную рубаху, явственно показывающую мощь его торса и силу рук. Рубашка была простой, ничем не украшенной, но смотрелась на нём так, что заставляла напрочь забыть о богатых одеждах всех остальных альф в зале. Волосы, зачёсанные назад, открывали высокий светлый лоб, а глаза горели такой уверенностью и решительностью, что Ан Су чуть отступил, когда Минхо к ним приблизился. — Что ты здесь делаешь? — внезапно визгливым голосом закричал Син Ю. — Тебя сюда не звали! — Именно это меня и удивляет, — ледяным тоном, совершенно не знакомым Чану, ответил Минхо и перевёл взгляд на Ли Ан Су. — Почему же меня не позвали на церемонию выбора, если приглашены все твои сыновья… отец? Чан поймал челюсть на подлёте к полу и во все глаза уставился на молодого альфу. — Ты… Ты разве хотел… участвовать? — глядя с неожиданной робостью и страхом на Минхо, спросил Ан Су. Его было не узнать. От высокомерия и горделивости не осталось и следа. В глазах читалась растерянность, он явно судорожно придумывал себе оправдание. — А разве эти, — Минхо презрительно махнул в сторону замерших с перекошенными от ненависти лицами братьев, — хотели? Единственный, кто этого хотел, это ты, отец. Но почему тогда не предоставил мне возможность быть выбранным… — Минхо перевёл взгляд на Чана, и в его глазах внезапно заплескалась такая нежность, что омега с восторгом почувствовал её физически. —... этим чудесным юношей? Или я не имею права и на это? — Минхо перевёл взгляд на отца. — Нет, нет, конечно, имеешь, — поспешно сказал тот, не обращая внимания на возмущённый писк и дёргания со стороны Син Ю. — Ты хочешь? — Да, — спокойно ответил Минхо. Он достал из-за пазухи что-то завёрнутое в большой платок и подал предмет Чану. Тот дрожащими руками взял и развернул. Это было что-то вроде тонкого, связанного из полосок кожи пояса с вплетёнными в него металлическими нитями, которые делали его невероятно прочным. А к середине была прикреплена длинная, тонкая металлическая цепь, заканчивающаяся шёлковой кистью. Гости и обе семьи привстали, чтобы рассмотреть, что же держит в руках Чан. А тот растерянно рассматривал подарок и не понимал, что это такое. — Наш Минхо решил посадить своего будущего мужа на цепь? — внезапно раздался издевательский голос. Длинноволосый Ли вышел вперёд, насмешливо посмотрел на Чана и язвительно спросил его: — Я намекнул на то же, но не так откровенно, не так ли? — Нет, — отрешённо-спокойным голосом ответил Минхо. — Не я его. Эта цепь не для него. Она для меня. Солнце за окном между тем стало спускаться к земле, озаряя её прощальными лучами. Минхо подошёл к окну и встал в полосу света, падающего на пол. И внезапно Чану показалось, что у него начали слезиться глаза: контуры тела Минхо стали расплываться. Чан затряс головой и потёр глаза, но ничего не изменилось. Вокруг альфы медленно завихрился чёрно-золотой ветер, внутри которого тело Минхо начало раздаваться в стороны, темнеть, покрываться чёрной густой шерстью. Его глаза, которые до последнего смотрели на Чана, закрылись, а когда он открыл их — это были уже глаза чёрной пантеры. Огромной, горделиво стоящей под уходящим солнцем, которое дарило её шерсти золотисто-розовый в чёрном отлив. Зверь был совершенен с своей хищной и очень опасной красоте. А Чан был тем, кого он выбрал.