Вернись ко мне до заката (18+)

Яростный, страшный, дикий в своей мощи рык разнёсся по убаюканному ночью и Луной лесу. Это был рык боли и гнева, выражение такой звериной ненависти, что, казалось, даже листья на деревьях замерли в ужасе, даже река, мирно лопочущая что-то невдалеке ещё мгновение назад, испуганно остановила свои непослушные воды. Пантера оскалила пасть, и шерсть у неё на загривке вздыбилась, а передние лапы заскреблись вокруг Чана, как будто она пыталась удержаться от того, чтобы разодрать его распластанное под ней тело на мелкие кусочки. В глазах зверя, в ночной глубине его зрачков, куда, не отрываясь ни на секунду, смотрел не верящий своему счастью Чан, неожиданно заклубилось красными всполохами пламя. Пантера снова наклонила голову к его шее, как и несколько секунд назад, и снова испустила отчаянно жуткий рык. Как крик боли, как крик о помощи. Этот крик заставил Чана прийти в себя. Он вздрогнул и зашептал: — Что?.. Что? Чего ты хочешь? Почему?.. Что случилось?.. Эй, зверь? что? Пантера внезапно задрала голову к Луне и зарычала протяжно, страстно, долго. А потом, опустив взгляд в Чановы глаза, наступила лапой на его грудь. Он почувствовал нестерпимую тяжесть и боль от когтей, которые начали процарапываться в его тело. Пантера не отрывала от него взгляда, скалила страшные, молочно-белые с серебрящимися под Луной струйками слюны зубы и продолжала медленно впиваться в Чана, как будто желая достать до его сердца, которое сейчас выскакивало от страха и боли из груди. «Вот и всё, — с трудом продираясь сквозь эту боль, которая медленно, но верно захватывала каждую частичку его тела, подумал омега. — Хоть бы знать… за что?..» И, когда сознание начало медленно оставлять его, а мир стал погружаться в свинцовую, тяжёлую мглу, Чан услышал резкий свистящий звук и чьё-то яростное, похожее на раскат грома, рычание. Он ощутил сильнейший толчок, острую боль из-за того, что когти пантеры прорвали его кожу и как будто окатили бок огненной лавой, но тяжесть самого зверя исчезла. Зато рядом что-то отчаянно завозилось и послышались звуки дикой, опасной и страшной борьбы. Чан открыл глаза и, мучительно застонав, повернул голову. На его пантеру нападала другая: более молодая, песочного цвета с белыми полосами по низу морды. Она скалила пасть, грозно рычала и била лапой воздух, пытаясь достать чёрную. Но старший зверь не давался, злобно огрызался и пытался обойти светлого, чтобы вернуться к человеку и доделать своё дело. Тогда молодая пантера гневно ощерилась, встала на все четыре лапы, заслоняя Чана, подняла морду к луне и зарычала громко, как будто призывно. Чёрная неожиданно прижала уши и присела на задние лапы. Светлая, опустив морду, внезапно прыгнула на неё, жёстко повалила и вцепилась зубами в горло, опасно рыча. Чан невольно вскрикнул: — Нет! Нет! Не надо! Он протянул руку к молодой пантере и умоляюще заговорил, понимая, что его хриплый и слабый голос даже близко не будет ни понятным, ни убедительным: — Стой, не надо! Отпусти! Не трогай его! Прошу! Пожалуйста, хорошая, милая, не надо! Не убивай! Он не хотел… Пожалуйста… Его голос стал слабеть, он почувствовал, как силы уходят из него: полулежать, опираясь на руку, становилось невыносимо тяжело. Поэтому он снова лёг на спину и, глядя в начинающее слегка розоветь над деревьями небо, продолжил шептать высыхающими губами, которые становилось всё тяжелее двигать: — Нет… нет… не надо… прошу… только не убивай… он хороший… он ошибся…. Я не хочу… чтобы из-за меня… ты его… убил… С трудом выговорив последнее слово, Чан закрыл глаза и провалился, наконец, во тьму. Терять сознание в этом лесу становилось для него доброй традицией. — Ты чуть не убил его! — Звонкий и очень злой голос разносился над рекой особенно ясно и далеко. — Не я. — Второй голос был усталым, несчастным, хриплым, каким-то убитым. — Ты же знаешь, что не я. Чан попытался понять, что происходит и где он, но не смог даже пошевелиться. Его окутывало тепло, тело неприятно ныло, но не болело, а скорее, чувствовало дикую усталость. И не открывались глаза, хотя Чан и пытался их открыть. — Ты должен учиться вести Своего! Папа сказал, что ты можешь! — Я вёл… Привёл сюда, когда он… заплакал, а потом… закричал… Но… Мой просто вышвырнул меня, когда почувствовал этот запах… Чан пытался понять, почему голоса были так ему знакомы. Но не мог остановить кружащиеся в невероятном хаосе мысли, которые рассыпанными цветными пуговичками скакали у него в голове: «Кто? Кто это? Пантера? Кричал и пла…? Кто? Где я? Берег? Кто?» — Это ты ему… ногу? — Нет! Конечно, нет! Она вывихнута была, я вправил… всё будет нормально. Нога… Да, у него когда-то страшно болела нога… Но сейчас он внезапно почувствовал блаженнейший покой, какой бывает, когда ты осознаешь, что перестало болеть то, что долго мучило. У него ничего не болело — и это было очень странно. — Чем он пах? Ну, что ты… что твой так… взбесился? — Альфами. Он пах другими альфами. — Голос внезапно перешёл в мучительный, горький стон, как будто у человека сильно и очень неожиданно заболело сердце. — Этого не может быть, ты же знаешь! — Я — знаю. Но мой… Если бы ты знал, как нам было… больно. Альфы… Ненавистные, злобные… Огромные и сильные… Чан никогда не испытывал ненависти к представителям этого вида людей. Наоборот, он всегда им втайне завидовал, хотел быть на них похож… А они так предали его… — Сам виноват! Кто тебя просил ставить метку? — Не я! Как ты не поймёшь! Мой выкинул меня тогда. Я только увидел его посреди поляны — такого… такого… ты себе не представляешь, как он был красив! Да, это правда, я захотел его себе! Безумно захотел! Но не думал, что Мой… Я не успел его остановить… А потом — всё. Только Мой вылизывает его грудь и плечи, а он без рубахи и без сознания… — Какой удобный набор… — Заткнись, Феликс! Не смей! Феликс… Феликс…? Стоп. Стоп! Феликс! — Минхо-о-о…. — свой голос Чан услышал как будто со стороны и поразился тому, как жалко и тихо он звучит. Так не пойдёт. Он набрал в грудь воздуха, чтобы позвать громче, но это не понадобилось. К нему подбежали в ту же минуту. Сквозь приоткрытые веки он увидел бездонные тёмно-золотые глаза, которые ощупывали тревожным и сострадательным взглядом его лицо: — Чан!.. Ты… как? Ты в порядке?.. — Осторожные тёплые пальцы едва касались лба и щёк омеги, убирая с его лица сдуваемые ветерком волосы. Чан попытался подняться, но ему не дали: — Эй, нет! Лежи! Мы ждём, пока раны… мм… твои раны чуть… подзатянутся… — Минхо явно был смущён и расстроен. — Р-ран-ны? — удивлённо спросил Чан, стараясь прогнать марево, периодически застилавшее ему взор. Пантера. Пантера, разодравшая ему грудь. Чан содрогнулся от воспоминания, и болезненная волна прошла по его телу. — Тише… тише… Что такое? — забеспокоился Минхо. — Пантера, — прошептал Чан. Лицо Минхо вытянулось и почему-то побледнело. — Пантера жива? — спросил омега. — Тот, второй… он… не повредил моему?.. Чёрному?.. Минхо отвернулся. Он торопливо вытер лицо и, почему-то не поворачиваясь, глухо ответил: — Нет. Всё… нормально. Пантера… Она тебя чуть не убила, Чан. — Он развернул к омеге лицо. В его влажных глазах было страдание и… почему-то стыд. — А ты о ней беспокоишься? — От меня пахло другими альфами, — сказал задумчиво Чан. Минхо вздрогнул и торопливо переспросил: — Что? Что? Откуда ты… знаешь? Я… имею в виду — почему ты так… думаешь? — Он нетерпеливо заглянул в глаза омеге и стал кусать свои губы, ожидая ответа. — Не знаю, — растерянно ответил Чан. — Я не знаю, откуда я это знаю… Но… думаю, что это так. Он, — губы Чана огладила лёгкая нежная улыбка, — он у меня… ревнивый… Минхо широко распахнул свои медовые глаза и нахмурился: — Это плохо! Так не должно быть! Он чуть тебя не убил! — Не убил же, — прошептал Чан. — Спасибо второму. Вовремя пришёл… — Но у тебя раны! Они, конечно, скоро заживут, надо подождать… — Ааа. Это ско… сколько же… ждать? — перебил его Чан. Ему не хотелось больше обсуждать пантеру и своё отношение к ней. Потому что он не знал, что сказать Минхо. Тот был прав. И — не прав. — Недолго! — радостно крикнул ему почти в самое ухо Феликс, внезапно совершенно бесшумно подкатившийся с другой стороны. Чан вздрогнул и поморщился. — Чего ты в ухо ему орёшь? — возмутился Минхо и внезапно мягким, каким-то кошачьим движением прикрыл уши Чана своими ладонями. — Он даже вздрогнул! А ему нельзя шевелиться. От рук Минхо исходило волнами благоуханное тепло. Места, которых он касался, нежно заныли, и Чан почувствовал, как его уши краснеют, как и он сам. Феликс насмешливо присвистнул и с язвительным «Оо… Я, наверно, отойду…» скрылся из поля зрения Чана. Омега закрыл глаза и, испытывая небывалое смущение, спросил, пытаясь в меру сил сделать голос беспечным и заинтересованным: — А мы это… Где? Я чувствую реку… Мы… — На Проклятом берегу, — поспешно ответил Минхо. — Мы тебя… Мы принесли тебя сюда… Потом рана открылась, пришлось… хмм… принимать кое-какие меры… Но… теперь всё нормально, хотя двигаться тебе пока нельзя. Так что ты полежи. Недолго. Пока солнце не взойдёт. А там я тебя отнесу к се… Ну… — Его голос слегка сломался и сел, стал нерешительным и каким-то несчастным.— Или куда там ты… захочешь… — Я хочу к тебе, — слишком поспешно, чтобы это выглядело приличным, ответил Чан. — Ну… к вам. — Он попытался исправить положение: — Тут же это… ближе? — Да! Точно! — радостно подхватил Минхо. — Гораздо! А тебе нельзя сейчас далеко, правда! Раны! Сам понимаешь… — Как дети малые, честное слово, — раздался неподалёку до невозможности язвительный голос Феликса. — Заткнись! — грозно сказал Минхо. — Иначе утоплю, как котёнка. — Где ты был, когда я был котёнком? — совершенно не испугавшись, продолжал дерзить младший. — Чан, я не рассказывал тебе о том, как Минхо первый раз переплывал Чёртов омут? — Ну, кошка драная, держись, — зашипел Минхо и, видимо, кинулся догонять весело гогочущего и вполне себе успешно смывающегося от него брата. Чан, слыша их возню, их сильные и свободные голоса, внезапно понял, что не хочет никуда отсюда уходить. Что не может уйти. Что уйти от них — это верх глупости. Рядом с ними было так спокойно, так хорошо, так правильно. — О чём задумался? — весело спросил у него Минхо, присаживаясь рядом. — Догнал? — улыбнулся ему Чан. — Нет, — беспечно ответил альфа. И неожиданно осторожно начал поглаживать спутанные волосы Чана. — Быстрый, как мышь, леший его перетри. — Не ругайся, — лениво промурчал Чан, которого охватило неизъяснимое блаженство, нега. Лёгкие и приятные мурашки бежали по его спине, рукам и ногам, а на душе становилось под определённо волшебными пальцами Минхо чисто и ясно. Минхо наклонился к его уху, опалил его ласковым: — Прости!.. — И легко и нежно подул, проводя пальцами по его голове от висков к макушке и обратно. Чан закрыл глаза и кончился как независимый и гордый омега. Это было за гранью. Это было безумием. Этому невозможно было противостоять. — Ребя-я-ята, я всё понимаю, но не при мне же! — явно сдерживая смех, сказал Феликс, неожиданно возникая ниоткуда. — Исчезни, сердечно тебя прошу, — произнёс Минхо и снова подул в ухо жмурящемуся Чану. Феликс цокнул и нетерпеливо затарахтел: — Я бы рад, но как ответственный человек и единственный из нас, кто сохранил возможность думать головой, я должен напомнить: рассвело, скоро сюда могут прийти гости, а мы этого — что? — не хотим. В общем, вы тут собирайтесь, а я побегу вперёд, воды нагрею в купальню. — И ускакал. Чан и Минхо посмотрели друг на друга, одновременно вздохнули и кивнули. До домика братьев Минхо нёс Чана на себе, приговаривая, что кататься на нём бесплатно в следующий раз он Чану не позволит, потому что сколько можно и надо иметь совесть. Чан начал предлагать варианты платы. Минхо иронически отнёсся к дани в виде еды и вина, презрительно отверг дорогую обувь и одежду. — У меня есть пояс, — задумчиво сказал Чан. — Я, знаешь… сам его смастерил. Он из длинных полосок телячьей кожи с бирюзой. Я ореховой смолой прикрепил. А камни мне брат подарил… Джесон. Ему когда-то один торговец привёз. А они такие яркие, голубые, красивые. Только Джесону почему-то не понравились, он мне их и отдал. И вот. Я… могу я тебе его подарить? Как благодарность за то, что ты меня постоянно спасаешь? Минхо молчал, продолжая бодрым шагом идти по тропинке. — Ты можешь не как благодарность. Просто — подарить, — нерешительно ответил он чуть погодя. — Как благодарность просто скажи «Спасибо» — этого хватит. А пояс — ну… если тебе не жаль… — Мне не жаль! Я хочу! Просто не знал, как ты воспримешь. Мы же почти не знакомы… — Чан говорил тихо, но старался быть очень убедительным, чтобы Минхо почувствовал его искренность и не сопротивлялся. — Тогда просто подари, потому что хочешь подарить, — хитро улыбаясь, сказал Минхо. — Будет приятная неожиданность. А я сильно удивлюсь, хорошо? Чан засмеялся и закивал головой. Купальня братьев была в несколько раз меньше той, в которой отмокал Чан в доме вождя. Просто большая бочка в сарае, рядом очаг с раскалёнными камнями, на которые иногда надо было плескать водой. — Помочь? — сунулся к Чану Феликс, увернулся от леща, который ему хотел дать Минхо и, смеясь во всё горло, понесся во двор. Минхо нерешительно потоптался, наблюдая, как Чан, осторожно ступая на повреждённую ногу, идёт к лавке около бочки и садится на неё, и спросил: — Ты… Ты в бочку сможешь забраться без помощи? Чан покраснел, потому что только что и сам со страхом думал, как он это будет делать. Грудь и бок саднило, нога побаливала, и Чан не хотел её напрягать. Но как быть, он не знал. — Я закрою глаза? — тихо спросил Минхо. — И… помогу? Выбор был небольшим, и Чан, отбросив сомнения и смущение, кивнул. Рассматривая следы от когтей пантеры на своей груди и правом боку, Чан пришёл в неописуемое удивление: они были явными, тёмно-красными, но было такое ощущение, что им уже пара недель — они затянулись и выглядели ухоженными. — Шрамы украшают мужчину, — мягко и чуть насмешливо сказал Минхо. — Кто-то обещал закрыть глаза, — спокойно, не отрываясь от рассматривания своих «украшений», парировал Чан. — Я даже отвернулся! — возмутился Минхо. Чан поднял взгляд и удивился: и впрямь, отвернулся. — Тогда как ты узнал о том, что я смотрю на шрамы? — От тебя запахло горечью и удивлением, — беспечно ответил Минхо. — Разве это пахнет? — удивился Чан. — Для меня — пахнет, — ответил Минхо. — Так ты готов? Давай? На обед Феликс сварил мясную похлёбку из зайца с фасолью. Вкуснятина невозможная. Чан съел две тарелки и, если бы не боялся лопнуть, попросил бы ещё. Братья были хитрыми, они ели прямо из чугунка, поэтому могли смело ржать над Чаном, который спалился в количестве порций из-за своего «А можно я из тарелки?» Чан взял это на заметку и решил в следующий раз быть умнее. Когда дело дошло до чая с орехами в меду, Феликс как бы между делом спросил: — Слушай, Чан, а что… что у тебя случилось? Как ты в лесу оказался? В такое-то время? Я же вроде тебя таким принаряженным видел с твоим… — тут голос у Феликса слегка осел, стал ниже и мягче, — с твоим нежным и прекрасным братиком… Как, ты сказал, его зовут? — А я не говорил, — ехидно ответил Чан, и на возмущённый взгляд Феликса высунул язык. — Всё не могу привыкнуть, — с откровенным сожалением сказал Феликс, кинув уничтожающий взгляд на Минхо, который, как ни в чём не бывало, дул на свой чай, пережёвывая орешек. — Ладно, я узнаю сам. Всё равно он от меня теперь никуда не денется. — Эй! — прикрикнул Чан. — Ему тринадцать! Даже не думай к нему приближаться! — Это я сам решу, Чан, — серьёзно глядя в глаза омеги, ответил Феликс. — Ты лучше скажи, чего ты из дома убежал. Или женихи не понравились? Минхо грозно зарычал и недовольно сказал: —Не лезь к нему. Не хочет говорить — не надо. Но Чану хотелось. Ему очень захотелось выговориться. И он рассказал им всё. От и до. И про племя, и про Джесона, и про отца, и про… про попытку изнасилования, правда, он сказал смутно, намекнул. Но этого оказалось достаточным, чтобы Минхо вскочил и со всего размаху двинул кулаком по столу: — Я убью этих уродов! — зарычал он. — Я их на куски порву! Его обычно мягкий и тёплый голос внезапно превратился в такой мощный и грозный рык, такие сила и ненависть прозвучали в нём, что перед глазами Чана тут же появился образ его чёрной пантеры. «Как он… Минхо рычит, как рычал он…» — беспокойно завозилось в его мозгу. Но его отвлёк Феликс, который резко встал, схватил брата за руку и заглянул ему в глаза: — Сядь. Не смей. Тихо, — негромко, но очень чётко и жёстко сказал он. Минхо прикрыл глаза, сел и замер, тяжело дыша. А Феликс продолжил: — То есть ты можешь выбрать любого из сыновей вождя? Любого? — Я не буду никого выбирать. Они мне все противны. — Рядом снова глухо зарычал Минхо, и этот рык почему-то вызвал у Чана непонятный, странный восторг. Ему было приятно до мурашек, до лёгкого судорожного покалывания в животе, что Минхо так реагирует. И омега, испугавшись, решил не пытаться это понять. От греха подальше. — Ну… Ты не спеши, Чан. Не торопись. Когда у тебя день этого самого выбора? — Сегодня. Вечером. Отец сказал, что я должен выбрать сегодня. — Ну, тогда тебе пора собираться. Чан захлопал глазами: — Я… я не хочу… не пойду туда! Не вернусь! — Эй, — ласково перебил его Минхо, — не бойся. Всё будет хорошо. Не дави, Феликс. — Ну, ты же понимаешь, Минхо? Способ только один? — Да… Только один. Наверно. — Минхо нерешительно посмотрел на Чана. — Тебе надо вернуться. Чтобы всё было официально. И перед твоими родителями тоже. Чан ничего не понимал. Он не думал, что братья окажутся столь жестоки к нему и выгонят из дома. — Нет. — Он попытался быть убедительным. — Я не могу, я… умру там с ним, с любым из них! Пожалуйста! — Просто доверься нам, — мягко сказал Феликс. — Ты должен туда пойти. А вечером сделать правильный выбор. — Да какой правильный? — завыл в отчаянии Чан. — Какой? — Ну… Ты не всех женихов посмотрел, Чан, — ласково ответил Феликс. — Не так ли, Ли Минхо?