Вернись ко мне до заката (18+)

Его снова куда-то несут… или везут… или он просто летит… За последние несколько дней он побывал в полубессознательном состоянии столько раз, сколько не бывал за всю свою жизнь. И вот опять… У него туман в голове, гул в ушах, но он понимает, что кто-то хочет отнять у него самое главное. За это главное он сейчас держится — пальцами, телом, сердцем, душой. Но кто-то настойчив, хотя и мягок. Голос, который приятно пробивается сквозь ватный гул… Он не требует, он просит: — Ну же… милый… Отпусти его… чуть-чуть разожми… Ну чего ты вцепился…. Солнышко моё, отпусти… да что же… Намджун! Феликс! Хватит трындеть! Я не могу… Он не отпускает… — Сокджин, любовь моя, оставь! Мальчик не хочет отпускать будущего мужа… Так повезём… Какая разница? — Ты совсем мозги растерял? Хо надо перевязать! — Джинни, пожалуйста, успокойся, сейчас всё сделаем… — На кой леший перевязывать? После меточной вязи на нём всё заживёт, как на собаке! — Тебя никто не спрашивал, Феликс! Лучше поди успокой своего омегу, у него там истерика, и он рвётся к брату. — Ага, там его отец. Он и так на меня волком смотрит. — А нечего было перевоплощаться у него на глазах и пугать папу своего омеги! — А как бы я вас позвал? Мне думать и готовить их души было некогда! И вообще! Почему Минхо можно, а мне нет? — Он сватался, глупый котёнок! Как иначе он мог передать узду? Но ты у меня такой молодец! Ты спас брата, ты спас его жениха… Иди сюда, обниму. — Ну, папа! Не надо! Я же не маленький! Всё становилось всё более бессмысленным… Он потерялся в попытках понять, что происходит, ещё на имени Феликса… Как всё гудит… как всё странно… Внезапно он понимает, что в его пальцах больше нет главного — нет мягкого и густого меха, который был единственным утешением в этом жутком мире… Как же больно… Больно… Больно… — Что с ним? Эй, ты что? Эй, глупенький, не плачь! Сокджин! Джинни! Он теряется! У него кровь! — Держи крепче! Вот лешье семя! Крепче! И тишина… Ему тепло. Ему так хорошо. Потому что не больно и не страшно. Его кто-то гладит по голове… Но почему-то на щёку капает тёплый дождь. Дождинка скатывается и тает на его губах. Солёная… Такая солёная… — Убирайся! — Прошу тебя, Бэкки… — Уходи! Видеть тебя не могу! — Я его отец! Как ты можешь?.. — Какой отец оставит сына с тремя вооружёнными альфами и диким зверем и даже не попытается им помешать? — Я считал, что Ли хотят защитить его! Отбить у чёртовой пантеры! — Не надо мне врать, Чанёль. По их лицам видно было, что они не в себе! Ты меня оттаскивал, ты не хотел, чтобы я пострадал! — Да! И что? Это плохо? Дороже тебя у меня никого нет! — Он твой сын! Как ты можешь? — Я был уверен, что его защитят! У Ян До был арбалет! — Который он навёл на нас! — Я… Я… — Ты до сих пор не простил ему смерти Джесона, да? Ты поэтому так суров с ним? — Неправда! Это неправда… — Я не хочу тебя видеть, Чанёль, убирайся. Иди, решай там свои дела с Ан Су и с Намджуном, продолжай строить глазки Ин Яо — чем ты там занимался последние дни. Оставь меня с Чаном. — Я не могу, Бэкки… Прости меня, прости!.. я люблю тебя… я люблю вас всех… — Кроме Чана, да? Потому что это он тогда должен был ехать на границу? Потому что это его тогда должны были убить? И ты бы быстро с этим смирился, да? Потому что он омега? Средний сын? — Неправда… Прошу… Ты делаешь мне так больно… Зачем ты мне об этом напоминаешь? — Потому что я никогда тебя не смогу простить за то, что случилось с Чаном. Никогда, Чанёль. Папа… Пожалуйста… Почему так хочется выть волком? Куда… куда деть этот комок иголок, который стоит поперёк горла?.. Папа… папочка… Как же больно!.. Помогите же кто-нибудь!.. Помогите, прошу!.. — Чанёль! Зови Сокджина! У него судороги! Да что же это… сынок! Сынок! Чан! «Прости, папа…» Сквозь метельную, вьюжную, смертным льдом сковывающую его тело тьму он видит глаза. Холодные. Чужие. Чёрный ободок окантовывает серебряную с металлическим отблеском радужку, а внутри — угольно-чёрный зрачок — как провал в Смертную избу. В этих глазах недоверие. «Кто ты?» — хочет спросить он. Но губы не шевелятся, и рука, которую хочется протянуть, чтобы укрыться от жестокого взгляда этих глаз, налита свинцом и не двигается. «Кто ты? — тихое рычание у него в голове. — Как ты — здесь? Убирайся!» А он бы и рад скрыться, спрятаться от этих глаз, но не знает как. Он пытается закричать, но всё кружится… Его выносят на поверхность волны лёгкой боли, и глаза, наконец-то, исчезают, остаются там, на дне. — Мы заберём его к себе. Если вы хотите, чтобы он выжил, вы не станете нам мешать. — Я его не отдам! Это мой сын! — Господин Бэкхён, мы это понимаем! Но иначе Луна заберёт его. — Да что с ним такое! Умоляю! Почему он не приходит в себя? Раны его не так серьёзны! Что вы сделали с моим мальчиком? — Вы правы… Это наша вина… То есть… Это сложно объяснить. — Чан! Чан! Прошу, сынок, очнись! Чан, нет… — Я умоляю вас, Бэкхён, выслушайте меня… — Что вы можете мне ещё сказать? Что ваш сын погубил моего? Это ведь всё из-за него? Из-за вашего Минхо? Мой Чани спас его, а теперь должен заплатить за это жизнью? — Нет! Я не позволю этому случиться! Клянусь вам, если вы сейчас отпустите его с нами, в Белые норы, мы поставим на ноги вашего мальчика! Мы обязаны ему жизнью Минхо, мы ни за что не позволим ему погибнуть! — Почему я должен верить?... — Потому что иначе Чан умрёт. — Нет! — Прошу вас, послушайте! Мой сын — лишь наполовину «призванный Луной». Вы зовёте нас перевёртышами. Так вот, он сын перевёртыша и человека. Это долгая история, в которой важно лишь то, что он со своим зверем вынужден договариваться на равных! Мы — все, кто рождён призванными, —властвуем над зверем безраздельно, он полностью нам подчинён и действует всегда только в наших интересах и под нашим руководством, а Минхо… Он вынужден делить эту власть, и пока он в облике пантеры, большая часть этой власти в руках его зверя. «Пантера… Мой зверь… Спаси меня… Где ты?...» — Я не понимаю, при чём здесь… — Послушайте! Его зверь поставил вашему сыну свою метку. Это всегда происходит, когда зверь признаёт пару своего хозяина. Но случиться это должно было только после того, как сам Минхо поставит свою, человечью метку на вашего сына. Только тогда связь закрепилась бы должным образом — взаимозависимость и полная гармония. Но… Пантера Минхо, следуя только своему инстинкту, пометила вашего сына, как только почуяла их Луной назначенную связь. Ни Чан, ни сам Минхо этой связи тогда ещё даже близко не почувствовали, поэтому метка и произвела такое разрушительное воздействие: она была насилием над их душами. Между ними была симпатия — но не более того, а метка практически вынудила их испытывать то, чего, возможно, ещё не было. Поэтому и вели они себя так… неправильно. Минхо кинулся показывать свою сущность перед всеми, хотя это было строго ему запрещено, но он боялся, что Чана отдадут другому. А Чан… Он просто вынул всю свою силу и при помощи неё заставил меточную вязь вернуться к Минхо, чтобы залечить его раны. А это… Это выпивает внутренние запасы жизни до капли. Это сводит с ума или хуже… Если бы Чан был призванным, он, скорее всего, был бы уже мёртв, потому что прежде всего это убивает зверя, именно он отдаёт себя в такой момент. — Боже… Что теперь делать? Так он… умрёт? Мой сын обречён? — Нет, я же говорю — если бы! Но он человек. Он отдал себя и только себя! А его собственный зверь по-прежнему ему недоступен, а значит, силён, здоров и невредим. И есть надежда, что мы сможем, вызвав его, помочь Чану встать на ноги. — Какой ещё зверь?... Вы с ума сошли? Он человек, в его роду никогда не было перевёртышей! — Господин Бэкхён… Понимаете… Все в этом мире в какой-то мере перевёртыши… Только призванные осознают связь со своим лунным зверем сразу, почти с рождения. Это их дар, их способность. В то время как остальные… люди… никогда не встречаются со своим зверем и прекрасно без него обходятся! Но если вы его не видите и не знаете о нём, это не значит, что его в вас нет. Иначе не было бы у вас ни способности выживать, ни желания продолжать свой род и защищать своё потомство… На самом деле чисто люди, без своего зверя, — крайне нежизнеспособные существа… — Это какая-то ерунда! Этого не может быть! Я не верю вам! — И не надо. Главное, что при помощи того, во что вы не верите, мы можем спасти вашего сына. — Нет! — Посмотрите на него. Он угасает, ему с каждым днём всё хуже… Он умрёт, если ему не помочь. — Это жестоко, господин Сокджин! — Это правда, господин Бэкхён. Это жестокая правда… Они всё говорят и говорят… папа плачет… Чан хотел бы встать и утешить его. Но не может. Он не может даже двинуться… Он чувствует, что ему нужен его любимый зверь. Ему нужна его пантера. Когда он смотрел в её глаза, то чувствовал себя так хорошо, он был так счастлив, а сейчас… Ему дурно, у него кружится голова… Кажется, его опять куда-то несут… У него забрали всё и всех… А ещё у него отняли Минхо… С этой его улыбкой… «Эй, всё в порядке?»… А ведь он так и не поцеловал Минхо… И теперь умрет и так и не узнает, каковы на вкус эти твёрдые губы… Он поцеловал только пантеру… в лоб… И там была кровь… Кровь наполняет его рот, заливает горло, он пытается кричать, но она булькает у него внутри и выливается горячей лавой на землю, топя в себе всё вокруг… — Сокджин! У него опять приступ! Сюда! — Голову! Держи его голову!.. .Вот так, вот так… — Мы так его не спасём. Надо отдавать его Минхо. Иначе мы его потеряем. — Я не могу. Минхо сам не знает, где он и кто он. Пантера бесится третью ночь, рвёт прутья, Феликс с Чанбином еле её сдерживают. — Ты же понимаешь, чего она хочет… — Она убьёт его! Она его растерзает! — Она хочет вернуть метку! Это мучает её, это мучает Минхо. Если мы не приведём Чана в сознание, ничего ведь не получится! — Но пантера… она заставит Минхо… сделать это с Чаном… мы не можем… — Иначе оба погибнут. Ты же это понимаешь. Минхо должен поставить метку, чтобы потом это же сделала пантера. Если умрёт Чан, Минхо не будет жить, ты его слышал… — Но надо хотя бы дождаться течки у мальчика, как он вообще будет… это делать? — У человеческих омег течки начинаются гораздо позже. Чану семнадцать, как и Минхо. Для течек рано. Поэтому… придётся обойтись без… — Это ужасно, Джун, как?... Как мы это скажем Минхо?... Он места себе не находит, он сидит с ним целыми днями до заката, пылинки с него сдувает, дышать около него никому не позволяет, а мы ему скажем, что он должен… Как? — Я поговорю с ним… Как с альфой… Я поговорю, не плачь… — Я обещал его папе… — Мы спасём его, клянусь, Джин, спасём! Вокруг столько печали… Она струится по Чану и заливает ему глаза, поэтому из них бегут слёзы… У печали горький вкус… Она обвивается вокруг тела Чана и начинает медленно сжиматься… Его пантера растерзает его… Они думают, что его пантера может ему навредить… Глупые… Она убьёт его быстро и безболезненно… Наконец-то… И тогда — покой… и тогда… Но дым. Почему пахнет этим дымом… Этот запах уже в который раз тревожит и не даёт спокойно утонуть в печали… «Эй, я обещаю, что всё будет хорошо, а может, и прекрасно»… Это было так давно… Дым… Над рекой летом такие закаты… И так пахнет… Чан любит реку… И любит жечь костры… Чан любит этот запах… Это запах силы и радости… жизни… Что же… Придётся пока выныривать… Пока рядом этот запах…