Вернись ко мне до заката (18+)

Отец подошёл, когда Минхо пытался развлечь лежащего по-прежнему без сознания Чана рассказом о своих последних прогулках на Чёрный берег. Там всегда было много интересного, когда-то он там рыбачил с Феликсом и Чанбином, о том времени и рассказывал. Потому что теперь вообще было не до этого. У Бина семья, и ревнивый и нервный беременный Джисон не хочет никуда отпускать мужа. А Феликс постоянно пропадает в их старом доме или ходит кругами вокруг деревни заозёрцев, куда проложил быструю и прямую тропку через лес. Там он высматривает своего омегу, который с завидной регулярностью сбегает к нему по ночам, и Феликс катает мальчонку на себе, ловит для него светящихся бабочек, рассказывает лунные легенды призванных и показывает интересные в плане ягод места, которые находит днём. Так он, про крайней мере, говорит родителям. Папа на всё это качает головой и напоминает Феликсу о возрасте Чонина и разнице между возрастными ощущениями призванных и людей. Ведь Феликс в свои четырнадцать вполне себе готов ко всем прелестям взрослой жизни, а Чонину до них ещё ой как далеко. Однако брат твёрдо говорит, что у них всё очень серьёзно и очень невинно. И что он вполне осознает ответственность и ни за что не обидит омежку. И Минхо очень за них рад, хотя Феликсу верит не очень, особенно когда он возвращается под утро с распухшими губами и постоянным желанием облизываться. Чан лежал в доме замужней пары лекарей, Сонхва и Хонджуна, которые присматривали за ним по ночам, когда Минхо не мог. Он в это время пантерой бился о стальные прутья клетки, в которую добровольно входил каждый вечер на закате. Пантера выкидывала его, как только солнце опускалось к земле, и всю ночь испытывала клетку на прочность, воя чёрным воем. Выпускать её строго-настрого запретил папа, чтобы она не кинулась искать Чана. Но как только она исчезала, Минхо, чуть оправившись и наскоро поев, нёсся к дому лекарей. И ухаживал, говорил, улыбался — для своего Чана. Отец немного постоял у двери, улыбнулся эмоциональному рассказу о том, как Минхо с Чанбином вытаскивали малыша Феликса, нырнувшего за золотой рыбкой, а потом положил руку Минхо на плечо и сказал: — Надо поговорить, сынок. Выйдем. Намджун не был отцом Минхо. Он был мужем его папы и отцом Феликса. Но всегда относился к нему как к сыну, и Минхо любил и уважал этого льва гораздо больше, чем своего трусливого и жестокого отца-человека. — Минхо, — начал Намджун, когда они вышли на крыльцо домика лекарей. — Я знаю, как ты относишься к этому, но, видимо, выбора у нас нет. Ты должен поставить своему жениху метку. — Отец… — Минхо тоскливо посмотрел на свои руки, которые не знал, куда деть. — Он даже не признал меня женихом. Как я могу? Как я… посмею…. Притронуться к нему? — Зачем ты пытаешься убедить себя в этом, Минхо? — Голос у Намджуна сделался холодным, в нём заскользили опасными проблесками металлические нити. — Он признал. Ты слышал рассказ Чонина! Он сказал, что Чан явно выбрал твою узду как подарок. Он позвал тебя у пантеры. Я сам слышал, как он кричал, что любит тебя! Ты это знаешь! Почему?.. — Потому что я знаю, как противна была ему сама мысль о замужестве! — с силой выдохнул в отчаянии Минхо. — С какой ненавистью он говорил о своих женихах! О том, что ему не дают права решать свою судьбу самому! Он так мечтал о воле, о том, чтобы его оставили в покое и дали жить так, как он хочет! Я хотел дать ему именно это! Я не собирался неволить его, хотел спасти от этой участи! А теперь что? Своей меткой я обрекаю его на неотвратимую жизнь со мной! Я уже не говорю о том… как именно мне надо поставить эту метку! Это ведь изнасилование, отец! Я буду таким же, как эти… твари… которые его… моего Чана… — Он начал задыхаться, и Намджун положил ему на плечо руку и сильно сжал пальцы. Юноша ахнул от боли, но глаза его прояснились. Он зажмурился и почти выкрикнул: — Он возненавидит меня, отец! А я… я умру от тоски, когда пойму, когда почувствую это! Его голос сорвался и он, отвернувшись, чтобы скрыть от отца слёзы, беззвучно зарыдал. Намджун молчал, давая время ему излить свою тоску. Он лишь слегка успокаивающе поглаживал его по плечу. Когда Минхо затих, он сказал: — Мы все это понимаем. Но твой папа… И Сонхва, и Хонджун, — все считают, что иного выхода в этой ситуации нет. И теперь тебе решать, чего ты боишься больше: его смерти или его ненависти. Минхо в ужасе посмотрел на него и попытался вырвать плечо из-под его пальцев, чтобы отступить, но Намджун прихватил его мёртвой хваткой и произнёс, прямо глядя в налитые страхом глаза: — Его судьба в твоих руках, сынок. Как и всегда, когда речь идёт о соединённых Луной. И то, и другое решение повлечет за собой последствия, и ты о них хорошо знаешь. Подумай, чего бы хотел Чан. — Я совсем его не знаю! — снова вскрикнул Минхо. — И тем не менее твоя пантера поставила ему метку. Она у тебя своевольна и неуправляема, но она бы ни за что не ошиблась в выборе твоего партнёра. Подумай об этом. Иногда довериться своему зверю не такой уж и плохой выбор. — Разве это возможно со мной? — горько спросил Минхо. — Она меня не впускает вот уже сколько времени. — Ты напугал её! Твой мир она теперь воспринимает как опасность. Единственное, что теперь ей нужно, — это Чан. Но отдадим ли мы его ей или нет — тебе решать. — Она может убить… — Не говори глупостей, — жёстко перебил его Намджун. — Ты прекрасно знаешь, что она скорее себя убьёт, чем того, кому поставила метку. — Она может ему снова её поставить! — Именно это его и должно спасти, Минхо. Но в этот раз всё должно быть правильно. И первым должен быть ты. Намджун ещё раз погладил Минхо по многострадальному плечу и ушёл, оставив его в тяжёлых раздумьях. Минхо вернулся в комнату, где на широкой постели лежал Чан. Волосы омеги были влажными от пота, светлые кудри липли к покрытому испариной лбу. Глаза под закрытыми веками судорожно бегали, пересохшие губы были чуть приоткрыты, и из них вылетали лёгкие жалобные хрипы. — Опять тебе снится что-то страшное, любовь моя, — тоскливо прошептал Минхо, привычно обтирая мокрым полотенцем такое знакомое, самое дорогое в мире лицо. Он взял чистую тряпицу, окунул в свежий отвар, только что принесённый молчаливым лекарем Сонхва, очень красивым и серьёзным омегой-рысью. Минхо провёл тряпицей по сухим губам Чана и осторожно выжал несколько капелек ему в уголок рта. Чан чмокнул губами и принял питьё. У Минхо от умиления защемило сердце и на глаза выступили слёзы, которые он тут же сердито стёр. Он начал осторожно гладить любимое лицо, убирать мокрые волосы, дуть на горячий лоб, чтобы Чану стало хоть чуть-чуть лучше. Он шептал самые нежные слова, которые только знал в розовое тёплое ухо около подушки, а потом нежно касался губами заострившихся за последние две недели скул. Он хотел этого омегу. Ложью будет сказать, что он не думал о том, как будет с ним, как будет ласкать его тело, когда Чан всё же сдастся ему и признает его право на себя. Как сладко будет слышать его стоны под собой… Как приятно будет отдать ему себя на растерзание, если он того захочет и будет агрессивным, как здорово будет отпустить себя рядом с ним и быть жёстким самому, подчиняя и овладевая… Минхо был вполне себе здоровым молодым альфой, и он хотел, безумно хотел своего омегу. Но и мысли не мог допустить, чтобы взять его без спросу, силой, сломав всё, что робко и неуверенно строилось между ними так недолго, но чем он так дорожил. И вот теперь получалось, что он обречён стать для любимого насильником, вором, который заберёт обманом то, что так хотел взять по желанию, добившись честно в борьбе со стеснительностью и неприязнью Чана к ласкам и поцелуям. Вымотанный окончательно этими мучительными раздумьями, Минхо прилёг рядом с Чаном и прошептал, вдыхая любимый запах, во влажные волосы: — Помоги мне, Чан, помоги, прошу! Я не знаю, что мне делать… Мне так плохо без тебя, любимый… Вернись ко мне… Я не могу жить без тебя… Он закрыл глаза и обнял Чана крепче. Его мысли заструились потоками каких-то обрывочных слов, в голове постепенно стало как-то гулко и пусто, а глаза налились свинцом, как и всё тело. Он попытался стряхнуть с себя это тяжёлое марево, потому что помнил, что скоро закат и он должен быть в клетке, но его словно накрыло огромным меховым покрывалом, тяжёлым, неподъёмным… Под ним было так приятно, так тепло, так правильно, что Минхо постепенно перестал сопротивляться. А потом он увидел вдали неяркий мерцающий свет. И пошёл к нему, потому что тот звал альфу, манил его. Минхо точно знал, что не может сопротивляться этому свету. И когда уже свет начал охватывать всё его тело и в нём стало исчезать всё вокруг, Минхо вдруг понял, что стоит посреди огромного светлого каменного зала с уходящими ввысь стенами и огромными, полными света окнами. Это было очень красиво, и Минхо засмотрелся, потому что никогда не был в таких огромных домах. И вдруг он услышал негромкое, но грозное рычание позади. Он медленно повернулся и увидел в нескольких шагах от себя огромного светло-серого волка. Зверь скалил пасть и показывал острые клыки, приподняв верхнюю губу. Минхо замер от страха: зверь казался очень злым и недовольным. Альфа отступил на шаг и поднял в примирительном жесте руку, но тут волк, грозно и страшно взрыкнув, кинулся на него. Он повалил Минхо на каменный пол зала, об который тот больно стукнулся затылком, и склонился мордой к его шее, жадно обнюхивая. Его лапы стояли на плечах поверженного юноши, и тот в полной мере ощутил, насколько острыми и безжалостными были когти зверя. А потом Минхо почувствовал на своём горле клыки зверя. «Вот и всё», — мелькнула мысль, и Минхо закрыл глаза. У него не было ни оружия, ни сил, ни желания защищаться. Но волк медлил. Он несколько раз провёл зубами по шее Минхо, а потом снова начал внюхиваться в его запах. — Кто ты? — внезапно прозвучал рокочущий, нечеловеческий голос. Минхо открыл глаза и попытался понять, кто с ним говорит. Но кроме волка, который продолжал обнюхивать его шею и терзать лапами его плечи, никого не увидел. — Кто? Ты? — грозно зарычали на него, и волк поднял голову и пристально заглянул в глаза Минхо. У него были серебряные с голубым оттенком глаза. Небольшие, обведённые чёрной шерстью по красиво вырезанному контуру. В зрачках горел нехороший красный огонь злости, но сами глаза были восхитительными. Холодными, как лёд, мрачными, как двери Смертной избы, прекрасными, как Луна в свою лучшую пору. Минхо засмотрелся в них, он утонул в этих глазах. — Не смей смотреть на меня так! — зарычали на него. — Как? — прошептал очарованный Минхо. — Как будто имеешь на что-то право! — с нечеловеческой злобой крикнули ему. — Кто ты такой, чтобы так смотреть? — Кто ты, скажи? — умоляюще спросил Минхо. — Кто ты? Волк рявкнул на него громовым рыком, и из его пасти потянуло едва уловимым розовым маслом… Тонким, прекрасным ароматом… Таким любимым ароматом. — Чан, — прошептал Минхо. — Мой Чан… — Нет! — волк в гневе потряс головой и снова зарычал, оскалив пасть, его шерсть встала дыбом. — Не твой! Он не хочет, слышишь? Он не хочет принадлежать никому! Я убью тебя, если ты посмеешь! И волк яростно царапнул лапой по щеке Минхо, которая тут же зажглась острой болью. Волк склонился над лицом Минхо и снова ощерился. — Ты ему никто! Он не твой! Посмотри на себя! Ты сам себе не доверяешь! Как я могу доверять тебе? Ты боишься себя и не веришь, что можешь добиться его, сделать его счастливым! Ты готов отдать его смерти, лишь бы не отвечать за него! Рычание оглушало Минхо, лапы терзали его плечи, щека горела огнём, зубы волка начали медленно выцарапывать его шею. А голос не умолкал, он издевался, он мучил, он жёг сердце безжалостным огнём: — Твой зверь пометил его — почему ты не защитил его от него? Твои братья чуть не разодрали его на части — где ты был в это время? Твоя пантера напала на него — почему ты позволил это ей? Он умирает, потому что отдал тебе свою душу — как ты это допустил? Почему не помешал? Что ты вообще можешь? Ты слаб! Ты трус! Убирайся! Он должен умереть, потому что не нашёл никого, кто бы мог его спасти! Так тому и быть! Беги к своей пантере, подчинись ей снова, сам ты ни на что не способен! Я презираю его! Пусть умрёт, раз полюбил такое ничтожество, как ты! — Он полюбил… — цепляется за слова Минхо. — Он полюбил меня? — Он такой же презренный слабак, как и ты! — Пусть так, — шепчет он, — пусть так. Ты прав во всем, я слаб, ничтожен и труслив. Но я люблю его. — Враньё! — Нет, не враньё, — закрыв глаза чуть слышно, но твёрдо отвечает Минхо. — Я люблю его так, что готов отдать свою жизнь, чтобы его спасти. И если ты можешь взять её и вернуть Чана, давай так и сделаем! — Мне не нужна твоя жалкая жизнь! — Помоги ему, — Минхо продирается сквозь боль от почти разодранного клыками волка горла. — Помоги, и я сделаю всё, что скажешь. Я на всё готов. Если тебе нужно убить кого-то, чтобы утолить свою злобу, убей меня, только помоги ему, прошу! — И тогда не придётся тебе, да? — голос звучит истерически презрительно. — Ты ведь так боишься. Внезапно волк впивается зубами в его плечо. Дикая, острая боль пронзает Минхо, но он даже не стонет. — Помоги ему, прошу, — мучительно кривя губы, произносит он. — Оставь его живым, и я умру для тебя. — Если бы я мог! — голос стократно усиливается и отражается от всех стен, оглушая Минхо. — Я бы давно забрал его у тебя! Но он сопротивляется! Всем может противостоять, кроме тебя, проклятая кошка! Ты губишь его! Превращаешь в того, кем он не хочет быть! И он не может противиться этому! — Я… могу отказаться от него, — шепчет Минхо. — Если ты скажешь, что так будет лучше для него и пообещаешь, что позаботишься о нём… Я уйду, я оставлю его… Если так он будет счастлив. — А ты? Ты сможешь выжить без него? Метка… С него она сошла, но на тебе-то осталась. Ты же знаешь, что ждёт тебя, если ты не подтвердишь её? Или твоя пантера не сказала тебе? — На мне… нет метки… — Как же нет? Посмотри внимательно. Волк отступает и позволяет Минхо взглянуть на правое плечо. Оно горит белым огнём, в котором сияет знак: профиль серого волка с оскаленной пастью. — Полукровка… Вы так ненадёжны… Это у настоящих призванных метку ставит альфа и она односторонняя, потому что звери надёжны и верны правилам природы и матери Луны. Но люди… Они презренно слабы и подвержены чувствам. Поэтому метка, которую поставила твоя пантера, — двусторонняя. И Чан сейчас свободен от неё. Он обескровлен этим, его силы почти на нуле, но он от неё свободен. А вот ты — нет. Что бывает с теми, чья метка не подтверждена? — Они обречены на безумие… и смерть, — едва собрав силы, отвечает Минхо. — И что же? Ты готов отпустить Чана? Если я помогу, ты оставишь его? Уйдёшь? Чтобы сдохнуть где-то презренным безумцем? — Да, — звучит твёрдо и легко. — Я уйду. И никогда больше не предстану перед ним. Ты поможешь? Обещаешь? Скажи, что обещаешь, прошу! — Убирайся! — разносится злобное рычание по залу. — Но ведь… мы договорились? — Нет. Убирайся! — Я не лгал, прошу! Я клянусь! Обещай, что поможешь ему! — Я сказал — нет! Убирайся!!! Минхо вздрогнул от острой боли, в который уже раз пронзающей его, и очнулся. Он в панике открыл глаза и попытался схватиться за своё плечо, которое ещё секунду назад горело нестерпимой болью. Но наткнулся на взгляд. Изумлённый… восхищённый… тёплый… Не поверив себе, он попытался тронуть щёку обладателя этого взгляда, но внезапно увидел вместо своих пальцев лапу с когтями… Он снова заглянул в глаза лежащего рядом, того, кого он обнимал своими лапами, и услышал его мягкий низкий голос: — Моя пантера… Мой зверь… Я так скучал. Ты снова. Снова рядом… Мой хороший… Мой Минхо…