Вернись ко мне до заката (18+)

Чан и сам не понял, что выкинуло его на поверхность. Он очень долго тонул. Мучительно пытался бороться, но руки были связаны кожаным поясом с голубыми камнями бирюзы. Как оказалось, что он связан, и кто его связал, он не помнил. Просто он падал в тяжёлую глухую водную тьму, а пояс сдавливал руки и не давал возможности хоть что-то сделать. Дно было жёстким и неудобным, его спину раздирали камни, толща воды давила на грудь и не оставляла сил вздохнуть. А ещё сквозь мрак вверху на него смотрели глаза. Серебряные внутри тёмных кругов… Сначала Чан подумал, что эти глаза его ненавидят, потому что они прожигали его насквозь, и даже ледяная вода не могла этого исправить. Но потом… Что-то изменилось. Красный огонь ненависти в них сменился на удивление. Они даже несколько раз медленно мигнули. Вода чуть зарябила, и внезапно вокруг этих глаз медленно проявилось лицо… То есть морда, покрытая густой серой шерстью, вытянутая, с чёрным блестящим носом и острыми оскаленными зубами. Волк. «Откуда в воде волк», — без вопроса и почти без удивления подумал Чан. Это всё сон. Это всё бред. Это все нескорая, но неумолимая смерть. Только почему волк? Чан бы хотел увидеть напоследок свою пантеру. Волк оскалился ещё злее и заворчал, как сердитая собака. А пантера рычала гордо и красиво, услышать бы ещё раз… Волк рявкнул и завыл, зло и как-то оскорбленно. Но не исчез. Только в голове чьим-то сердитым многоголосьем зашевелилось: — Ну и иди к своей пантере! Не очень и хотелось. «Я бы пошёл, — горько подумал Чан. — Только вот отсюда мне уже не выплыть». — Что в ней хорошего? — оскорблённо спросили у него. — Она тебя за малым не взрезала, как овцу. «Я не знаю… Не знаю. Но без неё мне плохо». — Чан почувствовал, как холодные ледяные ножи прошлись по его сердцу. — Ненавижу тебя. Ты такой жалкий, такой зависимый. Презренный омега. «Да… омега… Но если бы не это, он не полюбил бы меня», — бездумно ответил кому-то Чан. — Да кто? Кто тебя любит? Кому ты нужен? Внезапно Чан ощутил, как начинает внутри него рождаться гнев. Искрой, блеснувшей во тьме ночи, он полоснул его душу. Освещая мрак, царивший в ней, он начал расти, охватывая жаркими объятиями огня всё, что мучило и терзало Чана. Его недоверие к себе. Его ненависть к своим природным слабостям. Его отрицание собственных чувств и желаний. Всё это теперь горело так ярко, было таким очевидным, что Чан, впервые так откровенно это рассматривающий, поразился огромности этого костра. «Это всё — моё? — спрашивал он у себя. — Это всё живо — во мне?» — Тебя только это и спасает! Это делает тебя самим собой! — рычал ему голос, но даже в нём уже ломалось что-то, он сбивался на дикий, отчаянный хрип. — Не смей отказываться от этого! Это бережёт тебя от ошибок! Это помогает тебе держать себя в узде! — Это помогает тебе держать меня в узде, — возразил ему Чан. — Только ты трусишь сам. Покажись мне! Где же ты? Так и будешь прятаться от меня? И вот тут его и выдернуло из воды. Как будто чьей-то жёсткой рукой. И только в кругом пошедшей голове мрачным рыком отдалось: «Как только придёт твоё время. И тебе не понравится». Он почувствовал, что лежит на постели. А рядом с ним есть кто-то — огромный, сильный, пушистый. Придавливающий его своими конечностями и опаляющий дыханием правую часть лица. Он уже точно знал, кого увидит, когда откроет глаза, но всё ещё боялся это сделать, потому что… если бы это оказалось сном, он, наверно, не пережил бы разочарования. Некто рядом с ним дёрнулся во сне, чувствительно поцарапав ему руку, и глухо застонал. Да, это была она. Прекрасная, огромная, горячая спящая пантера, на груди у которой он лежал и боялся шевельнуться и вздохнуть, чтобы не зарыдать от счастья. Но потом ему стало жизненно необходимо осмотреть её: в последний раз, когда он её видел, она была в крови и умирала. От этого воспоминания сердце зашлось в болезненном стуке, он отстранился и с трудом приподнялся в объятиях зверя. По телу пантеры прошла короткая дрожь, и она медленно открыла золотые глаза. Зверь лизал его шею медленно и с очевидным наслаждением. Его могучее тело придавливало Чана, но это была невероятно приятная тяжесть, да и не наваливался он на юношу полностью — так, обозначал границы дозволенного. Чан смеялся и гладил морду и шею пантеры и уговаривал: — Ну что ты делаешь… мне же… ой — ах… щекотно… Ну вставай, ты меня раздавишь… ну же… милая… Лучше позови мне Минхо… ахх… да что ж ты… ммм… делаешь… Шершавый язык, жёсткий, как щётка, но в то же время почему-то невероятно приятный, проходился уже не только по шее, пантера приподнялась и теперь со страстью вылизывала обнажённую грудь Чана. — Это ты так намекаешь, что мне надо помыться?.. ахаха… ну щекотно, правда, слышишь? Позови Минхо, ну же… — Почему-то мне кажется, что никого особо и звать-то не надо, — послышался от двери дерзкий и весёлый голос. Чан резко повернул туда голову, а пантера глухо, угрожающе зарычала и, прекратив умывание омеги, налегла на него. — Феликс! — радостно вскрикнул Чан. — Как я рад! — А уж как я рад! Наконец-то перестанешь валяться тут без дела! — насмешливо сказал Феликс и сделал шаг вперёд. Пантера, которую Чан продолжал почёсывать за ушами и чья морда практически покоилась на его плече, грозно зарычала. Чан счастливо улыбнулся и прошептал: — Тише, тише… Это же Феликс… Что ты? — Может, хватит придуриваться, Минхо? — насмешливо спросил юный альфа, приваливаясь к косяку двери и скрещивая на груди руки. — Я же тебя чувствую. Ты и так своим видом напугал до смерти Сонхва и Хонджуна. Тебя за малым Чанбин не пристрелил, когда увидел, что ты в таком виде с Чаном в постели. Чан, весь этот монолог смотревший на Феликса изумлённо, внезапно остановил движения своих рук и с подозрением скосил глаза на пантеру. Та глухо заворчала, заворочалась… Она медленно перекатилась на бок рядом с Чаном, положила на него верхние лапы и, глядя ему в глаза своим невероятным золотом, начала таять, наливаться дымным чёрно-золотым туманным вихрем, а потом снова обретать очертания… И через минуту рядом с Чаном лежал Минхо. Счастливый, с дурной улыбкой и сложенными на обнажённом торсе Чана руками. Омега во все глаза смотрел на него — на его тёмные встрёпанные волосы, на его наполненные сладкой нежностью глаза, на его плечи и руки под тонкой полупрозрачной рубашкой — той, в которой он тогда явился его сватать. Потом Чан показательно нахмурился и обидчиво спросил: — Ты меня обманул? — Ага, — радостно шепнул Минхо, и перевёл взгляд на его надутые губы. — Ты… всё это время… когда она меня… лизала… Это был ты? — Ага, — не меняя тона, ответил Минхо и чуть двинулся к лицу Чана. — Так! Стоп! Не при детях! — заорал от двери оскорблённый невниманием Феликс. Оба парня на постели недовольно повернули к нему головы. — Ты чего орёшь? — сердито спросил Минхо. — Тебя кто просил мне всё портить? Чан ахнул от этой наглости альфы, который не просто ни о чём не сожалел, ещё и возмущался, что его обман раскрыли! — Ой, простите, господин Ли, кто ж знал, что вы здесь непотребства собираетесь творить, да ещё и с только что очнувшимся невинным омежкой! В Феликса сначала полетела одна подушка — от Чана, потом ещё одна — от Минхо, обе пролетели, естественно, мимо, а гогот Феликса уже раздавался где-то в коридоре, так же, как и его звонкое «Чан очнулся! И Минхо к нему уже пристаёт!» — Я убью его, — устало выдохнул Минхо. — Я буду участвовать, — кивнул Чан. Они посмотрели друг на друга и прыснули, смеясь до слёз. Через несколько минут к парням, которые уже почти пришли в себя от смеха, влетел в комнату Сокджин, за ним топали Намджун и оба лекаря — Сонхва и Хонджун, невысокий, чуть ниже мужа, но гибкий и очень сильный альфа-барс. Они тут же отогнали пинками Минхо, чуть не накостыляв ему за то, что вовремя не отвёл своего зверя в клетку и напугал всех вокруг, окружили Чана таким вниманием, закидали столькими вопросами, что он уже через полчаса искренне соскучился по своему забытью. Отбиваясь от очередной части осмотра Сонхва, который измял и истыкал его за это время везде и всем, чем можно, он нашёл глазами Минхо, который наотрез отказался покинуть комнату, хотя ему это все настойчиво советовали, и попросил губами: — Спаси меня… Минхо осторожно подошёл к Сонхва и спросил: — А ещё это… долго? — Вон отсюда, — коротко ответил лекарь. — Ну, хён, пожалуйста! — Вон отсюда, Ли Минхо. — Тон у Сонхва был абсолютно невозмутимым, хотя в это время он так сдавливал несчастный живот Чана, видимо, в попытках проверить, всё ли у него внутри на месте, что тот только кряхтел и покрывался пóтом. — Сонхва-хён, — как можно мягче и убедительнее проговорил Минхо, — Чану надо выкупаться! Когда он будет чистенький, разве не будет вам приятнее его осматривать? — Иди, приготовь купальню, — не меняя интонации, кивнул Сонхва, продолжая своё дело. Чан в отчаянии показал «Не-е-ет!», но Минхо только сочувственно поджал губы и быстро скрылся за дверью. Купальня в домике лекарей была небольшой, зато бочка была просто огромной. Как выяснилось, Чан, хотя и смог сам встать и даже сделать несколько шагов, дойти до неё сам не сможет. Поэтому с недовольного благословения подозрительно посматривающего на них Сонхва Минхо повёл его туда сам. На Чане были только мягкие штаны, так что особо раздеваться не надо было, о чём он с запоздалым, но очень сильным смущением подумал, уже когда кивнул на осторожное предложение Минхо помочь ему… закрыв глаза, как и в прошлый раз. Только как в прошлый раз не получилось. Чану было неясно, что именно пошло не так, но, когда он, полностью обнажённый, с помощью Минхо забирался в бочку, они оба потеряли равновесие и с громким всплеском нырнули туда, причём Чан чётко приводнился спиной на грудь Минхо. — Держу, держу, — запыхтел альфа ему на ухо, когда он вскрикнул от страха, что будет больно. Минхо прижал его к себе и глубоко вдохнул в сгибе его плеча. Его руки были поперёк груди и на талии, сжимали аккуратно и бережно, но Чану вдруг захотелось, чтобы его сжали покрепче, чтобы Минхо погладил его так, как лизал, когда был в облике пантеры. И Минхо его как будто услышал. Он провёл руками по груди, по рёбрам Чана, а потом скрестил их на Чановых плечах и сжал пальцы, заминая кожу и тяжело выдохнув Чану в затылок. — Минхо… — прошептал Чан. — Минхо… — Прости меня, прости, — пробормотал Минхо. — Я сейчас… я отпущу… только чуть-чуть… вот так постоять с тобой… — Не отпускай, — шепнул Чан. Руки Минхо дрогнули, и Чан почувствовал спиной, как гулко и бешено забилось сердце альфы. — Чан… Ты… Хочешь?.. — Да… — едва слышно прозвучало в ответ. — Нет… не так… — мягко промурчал прямо в его ухо Минхо и начал гладить Чана. Руки, плечи, грудь, живот — он по всему прошёлся своими крепкими ладонями и цепкими пальцами, всё огладил, потрогал, помял, при этом посасывая Чану мочки ушей — то одного, то другого — и исследуя языком и зубами его шею, затылок, плечи. Он не разворачивал Чана, за что тот был ему безмерно благодарен, потому что при всём том, что с первых же движений Минхо он позабыл, как его звать и что он тут должен делать, он всё же испытывал огромное смущение от того, что они творили. Поэтому он просто закрыл глаза и старался постанывать от наслаждения не очень громко. А потом Минхо накрыл ладонью его естество, и негромко уже не получилось. Потому что Минхо точно знал, что и как делать. Вода тихо и мерно плескалась в такт его сильным и ритмичным движениям, Чан стонал откровенно, сладко и страстно: — Минхо… Минхо… Минхо… Да… Да… Так… Да… Минхо… Сам альфа при этом яростно прижимался своим крайне ощутимым желанием к заднице Чана и яростно об неё тёрся соразмерно движениям своей руки. Это было что-то невероятно новое, странное и прекрасное — Чан почти не осознавал, что происходит, он весь был сосредоточен только на одном, но точно знал, что это лучшее, что с ним когда-либо происходило. В финальный свой крик, в последнее страстное движение бёдрами в ладонь Минхо он вложил столько сил, что потом буквально повис на руках у альфы, тяжело дышащего и сжимающего его в крепких, жадных объятиях. — Я никогда и никуда тебя больше не отпущу, ты мой, Чан, — хрипло пророкотал ему в ухо Минхо. — Ты меня понял? — Да, — так же хрипло прошептал Чан. — Я никуда и не собираюсь.