Вернись ко мне до заката (18+)

Дни потянулись мирной и прекрасной чередой. Сокджин и Намджун забрали его в свой большой красивый дом, который они почему-то называли норой. Там же, в соседней комнате, поселился и Минхо. Чан, правда, был слаб, и, к сожалению, лучше ему пока не становилось — всё так же накатывала дурнота, если он пытался ходить, темнело перед глазами, он чувствовал сильную усталость, которая наваливалась на него, если он всё-таки пытался делать что-то активное. Но он всё равно радовался жизни. Потому что потому. Для всех Минхо действительно жил в соседней комнате. На деле же… Чан засыпал и просыпался в объятиях своей пантеры и наслаждался мягкостью её меха, теплом и урчанием, которое отдавало приятной истомой во всём теле. Пока она спала, он целовал её нос и трогал усы, чего она терпеть не могла, когда бодрствовала. Утром зверь преображался в Минхо, причём иногда сам альфа ещё даже не до конца просыпался — просто в какой-то момент чёрно-золотой вихрь, который Чан всё время пытался поймать пальцами, возвращал ему его… парня?.. жениха?.. Чан старался об этом не задумываться. Они любили смотреть друг на друга утром. Пока весь дом спал. Просто лежали на соседних подушках, подложив ладони под щёку, — и смотрели. Чан изучил каждую чёрточку на лице Минхо. Он уверился в том, что оно было идеально. Он едва ли не знал, сколько у Минхо ресниц, сколько складочек на губах, сколько морщинок появляется у его хитрых глаз, когда он улыбается. А улыбался Минхо теперь часто. И гладил Чана по голове — тоже часто. Тогда урчал уже Чан. А иногда и постанывал самым бесстыжим образом от накатывающего волнами иглистого наслаждения. Как бы ему ни было трудно, в столовую на завтрак и обед он спускался сам, правда, с помощью Минхо. Его кормили, как на убой, и он постоянно слышал причитания Сокджина, что ест мало. Но кушать ему не хотелось, хотя еда была очень вкусной. Особенно рыба. Может, потому что он знал, что приносит её в дом Минхо. Это было его основное занятие, все говорили, что он был лучшим рыболовом в поселении. Он уходил на рыбалку каждое утро и возвращался в обед, чтобы увидеть Чана и помочь ему спуститься к столу, чего не мог доверить никому. А потом снова уходил до вечера. Чан знал, что Минхо неудобно, что он разрывается между ним и своим занятием, он много раз просил его этого не делать, но точно знал, что тот сделает по-своему, и более того, честно себе признавался, что ждёт его, что страшно скучает по нему, тоскует до сердечной боли, когда он задерживается. Чан выпросил у Сокджина себе занятия: он старательно распутывал сети для Минхо и других рыбаков. Это требовало сосредоточенности и терпения, а телесных сил почти не затрагивало, поэтому он и мог этим заниматься. Кроме того, Сокджин, который был мастером на все руки, стал учить его вышивать. Это дело Чану не давалось совершенно, зато они со старшим поняли, что Чан умеет создавать красивые рисунки для вышивки. Когда-то в детстве Чан увлекался рисованием, но однажды Джесон, застав его с углём у руках, посмеялся над ним. И он бросил. А вот теперь, если он брал в руки тонкий грифельный стержень или перо, то мог несколько часов пытаться изобразить то, что было у него в голове. Никогда не выходило так, чтобы нравилось ему самому, но Сокджин приходил в искренний восторг. И за эти три недели уже сделал две вышивки по рисункам Чана: одну на парадном шарфе для Намджуна, а другую — на фартуке, в котором хозяйничал на кухне. А ещё Чан начал читать. Вообще-то он никогда это дело не любил, да и времени особо не было, но вот теперь его было навалом, хотелось бы, чтобы его было меньше. И Чан с подачи Намджуна, который как-то притащил ему ворох старых и пыльных свитков с разными историями — в основном о жизни перевёртышей, — увлёкся и втянулся. В общем, ему было, чем занять день, пока он ждал Минхо. Однако к своей телесной слабости Чан всё никак не мог привыкнуть, его мучила мысль, что он не может сделать элементарного, что его альфа вынужден помогать ему во всём. Как-то он сдуру высказал это Минхо, да ещё и со слезами на глазах. От рычания, которое издал его альфа, у него волосы на голове встали дыбом, а тот гнев, который он увидел в мгновенно ставших дикими кошачьих глазах любимого, иногда стал сниться ему в страшных снах. — Если я, — прошипел тогда Минхо, — ещё раз! услышу от тебя! эту дивову сношалку! я не знаю, что с тобой сделаю! Чан пришёл в неописуемое восхищение и благостно заткнулся. Хотя иногда его так и подмывало спросить, что такого хотел бы сделать с ним Минхо. Ему и впрямь хотелось это узнать, потому что после случая в купальне, когда их, наверно, услышали все, кто был тогда у лекарей в доме, альфа к нему больше так не прикасался. Вечером Минхо приносил ему ужин в комнату — такую они себе завели традицию. И хотя Сокджин не особенно это одобрял, но особо и не сопротивлялся, стоило Чану грустно вздохнуть, что у него, мол, вечерами совсем нет сил… Поверил даже Минхо и пробовал накормить с ложечки, но Чан так посмотрел на него, что тот с поспешным «Ладно, ладно, я пошутил» отдал ему бразды правления этим занимательным процессом. После ужина они разговаривали. Иногда это была просто болтовня ни о чём, они смеялись и шутили. Иногда — рассказ о том, как прошёл день, если было, о чём рассказать. Но иногда… Были и серьёзные беседы, например, об их прошлом: им обоим было, о чём поведать друг другу. И тут возникла проблема: Минхо с ходу невзлюбил Джесона. — Он отнял у тебя тебя настоящего, — прямо сказал Чану альфа. — Из-за него, из-за его поведения ты стал так к себе относиться, как будто ты сам не важен. Как будто ты — ошибка природы. — Что за ерунда! — возмутился Чан. — Джесон — лучшее, что было в моей жизни! Он один обо мне заботился! Он и папа! Ты ничего не знаешь о нём! — Только то, что ты мне рассказал, — невозмутимо ответил Минхо. — И судя по этим рассказам, он заботился о том, чтобы ему было удобно быть с тобой. А ещё ты, видимо, винишь себя в его гибели. Только я не могу понять почему. — Это я должен был ехать тогда на границу. Но не захотел, потому что поругался с отцом. И убежал в лес. Вовремя меня не нашли, поэтому и поехал Джесон. — И ты считаешь, что виноват? Серьёзно? На глазах Чана появились злые слёзы, и Минхо тут же остановился и добавил: — Однако ты прав, я, видимо, просто не всё знаю. Прости. Хочешь, я тебя поцелую так, что ты меня сразу простишь? Как на такого сердиться? Ведь целовался этот кошак просто потрясающе. Его губы были твёрдыми и настойчивыми, он как будто пил Чана, даря неземное наслаждение своими покусываниями, посасываниями, своим языком, который горячо и страстно вылизывал рот омеги, не давая ему отвлечься ни на секунду. Обычно потом Минхо спускался на шею Чана, и это было невероятно, потому что шея у омеги была особо, страшно чувствительна. Здесь Чан начинал просто стонать, потому что удержаться от этого, когда Минхо метит его страстными поцелуями, закусывает кожу с хриплым рычанием и при этом гладит, гладит, гладит… — удержаться было невозможно. А потом всё заканчивалось. Минхо подрывался с постели, укусив посильнее в конце, чтобы вывести Чана на какое-то время из игры — и куда-то уносился, оставляя море вопросов и разочарования. И в конце концов Чану это надоело. Когда в очередной раз Минхо прикусил его плечо посильнее, Чан обвил его руками и ногами, что далось ему с трудом, но он целый день копил для этого силы, и сжал альфу, не давая двигаться. — Чани, пусти, — задыхаясь, прохрипел Минхо, — пусти, а то я за себя не отвечаю… — Вот и я за себя не отвечаю, — пробормотал ему на ухо Чан и перевернул его на спину (откуда только силы взялись?), впиваясь в горло губами. Минхо ахнул от неожиданности и схватил Чана за плечи. Он явно хотел оттолкнуть омегу, может, поменять их местами, но… Чан читал свои свитки не зря. Уж неизвестно, как упустил это Намджун, но был там один… Весьма интересный. Просто история любви альфы и омеги, душевная, занимательная и… подробная… до горящих краснотой щёк и крайне смущающей твёрдости в штанах. Так вот Чан прочитал её очень внимательно. Очень. И не зря говорят, что чтение — крайне полезное занятие. Именно теперь, кусая Минхо в сгиб плеча, а другой рукой прихватывая его возбуждение — каменное, большое, пугающе-прекрасное — Чан это и понял. И показал, что учеником был прилежным и с материалом ознакомился просто великолепно. Пока Минхо пытался поймать выбитое из него вместе со сладострастным стоном дыхание, Чан уже задрал его рубаху и приник к соскам. Минхо вскрикнул и заметался, вышёптывая: — Чан, перестань… Чан… прошу… Ты не понимаешь… я же тебя… Чан, глупый… Не… надо… А сам крепко вцепился в плечи Чана и вжался членом в его живот. Чан спустился поцелуями вниз достаточно быстро, чтобы Минхо не успел ничего сделать, хотя, конечно, тот уже не особо и пытался. Закинув голову назад, он стонал сквозь зубы и тёрся о руку Чана, по-прежнему нежно и плотно сжимавшую его естество. Стянуть с него штаны в таком состоянии было делом нескольких секунд. Внизу Минхо был невероятно, сказочно красив. Чан никогда не задумывался о своих размерах, но тут понял, что альфа — это всё-таки альфа, да. И всё же он попробовал взять всё, чем одарила природа Минхо. Он пытался двигаться ритмично, как тогда, в бочке, двигался его альфа. У него не всё, конечно, получилось. Но он чувствовал дрожащие руки Минхо, которые цеплялись за его волосы и пытались то ли гладить, то ли двигать его голову. Он чувствовал под руками напряжённые мышцы на крепких бёдрах Минхо, которые было так приятно поглаживать и пощипывать. Он слышал горячечный шёпот любимого, который всё повторял и повторял: — Чан… Чан… Пожалуйста… Ещё. Чан… Ещё… О… Прошу…глубже… прошу… о…. да… так… так… Хороший мой… любимый мой… сладкий… горячий… такой горячий… Ещё… Он почувствовал, как напрягся Минхо и яростно оттолкнул его голову, чтобы выгнуться дугой и с громким именем Чана на устах излиться, сжимая руку своего омеги на собственном члене. А потом на Чана навалилась такая усталость, такая слабость, что он потерял сознание и очнулся уже в объятиях своей пантеры, которая долго и страстно вылизывала его, пока он не заснул. — Что это было… вчера? — спросил у него Минхо на следующее утро, как только обратился в человека. — Ты с ума сошёл? — Не понравилось? — картинно изумился Чан, прекрасно зная правильный ответ. — Ты не понимаешь! Это опасно! — горячо возмутился Минхо, а потом его голос зазвучал нежно и умоляюще: — Ты слаб, малыш! Ты вчера сознание потерял! Как и тогда, в бочке! Тебе надо набираться сил! И я не намерен отнимать у тебя последние, чтобы удовлетворять свою похоть! — Мм… красиво, — протянул Чан и откинулся спиной на подушки. — Жаль, что ерунда, а так — очень красиво. — В смысле ерунда? — вспыхнул, как спичка, Минхо. — Я всё знаю, Хо. Про метку. Про тебя. Про то, что тебе надо срочно подтверждать твою, что твои сроки на исходе. Что ты должен её поставить, потому что она, вероятно, и мне поможет. Только ты почему-то медлишь. То, что не рассказал Сокджин, я прочитал в одном из свитков. Интересное чтение, могу показать. А ты… Может, объяснишься? Минхо пошёл пятнами, он решительно сел и, нахмурившись, жёстко спросил: — А ты хоть понимаешь, что такое — эта метка? — Знак того, что я буду зависеть от тебя всю жизнь, — чётко ответил Чан, заставив Минхо зависнуть. — Знак того, что я готов тебе подчиниться, стать твоим полностью, делить с тобой всё, что тебе дарует судьба. Знак того, что ты… — голос его стал тише и печальнее, — что ты любишь меня… Может, в этом всё дело? — Вот это — ерунда, — уверенно сказал Минхо. — Ты не смеешь сомневаться в моей… во мне после всего того, что между нами было, малыш… — Тогда в чём дело, Минхо? Или я вчера недостаточно ясно выразился? Я могу повторить… если что… Минхо раздумывал буквально секунду. А потом он встал и вышел куда-то. Чан уже было попрощался со всеми своими надеждами и умер от обиды и разочарования, но тут альфа вернулся и быстрым, неуловимым движением очутился над Чаном, прищурил глаза и облизнулся. — Повторить, говоришь? — промурчал он. — Это обязательно… Только ещё один вопрос, малыш. А куда делся тот Чан, который кричал, что ненавидит саму мысль о замужестве? Чан, у которого от облегчения выступили на глазах слёзы, поднял руки и притянул Минхо к своим губам. — Его когда-то в лесу съела твоя пантера, — прошептал он и приник к альфе, как к источнику самой чистой, самой вкусной воды. Минхо был нежен. Он раздевал быстро, но аккуратно и так, что Чан возбудился уже от этих его мягких движений. Минхо был жаден. Он дотянулся языком до всего, что только мог, а где не мог — достал своими дивными руками. Минхо был терпелив. Он не поддался ни на одно страстное вышёптывание Чана, который умолял, просил о большем и побыстрее. Минхо был невероятно умел. Чану было, конечно, больновато, и даже то душистое масло, которое принёс Минхо, не очень помогло, но альфа так ласкал, так отвлекал страстными поцелуями и покусываниями, что очень скоро Чан только и мог что стонать от восторга, прося любимого не останавливаться. Минхо был воплощением страсти, когда безжалостно, по-животному быстро и глубоко вколачивался, брал, присваивал. Минхо… Минхо… Минхо… И когда горячий язык альфы стал вылизывать особое место над пахучей железой, Чан даже не осознал, что происходит, потому что ему было невероятно хорошо. Он был так близок, так хотел разрядки, что даже не понял, когда Минхо сказал: — Я сейчас тебя укушу, Чан. Я сделаю тебя своим навсегда. Чан только простонал его имя — и забился, закричал под его зубами, прижимаемый к постели стальными руками своего альфы и ощущая его внутри, рядом, сверху — везде. Потом они лежали, обнявшись, какое-то время, пытаясь прийти в себя и понять, что только что произошло. Шея у Чана болела, хотя Минхо старательно зализал рану и продолжал периодически осыпать её лечебными, как он уверял, поцелуями. Омега приоткрыл глаза и слегка скосил их на лицо Минхо, который нежно целовал его щёку, а потом чуть прикусил подбородок. — Ты успокоишься уже? — спросил он, улыбаясь. — Я счастлив, — невпопад ответил Минхо и заглянул в его глаза своими сияющими медовыми звёздами. — А ты? — Я тоже. — Чан немного подумал, а потом выдал, отчаянно нахмурив брови: — Но если ты ещё раз назовёшь меня малышом, то я тебе что-нибудь сломаю, понял?