Вернись ко мне до заката (18+)

Сонхва недовольным взглядом окидывает метку Чана и сквозь зубы бурчит: — Уж пометил так пометил, ёшкины кочерыжки, умелец зубастый… Вечно с этими кошками проблемы! Он берёт полоску чистого холста, окунает в отвар и начинает аккуратно промывать вспухшие следы от зубов Минхо на шее Чана. — То ли дело медведи, вот это я понимаю! — продолжает он ворчать. — Всегда чётко, аккуратно, три дня поболит — и готово. Красиво, округло и без сложностей… А после кошек одни проблемы — что после человеческой метки, что после метки зверя… — Чан жалобно рычит, потому что Сонхва слегка надавливает. — Терпи, волчонок, терпи, раз уж связался с кошаком — терпи! — Почему волчонок? — изумляется мгновенно замерший от этого слова Чан. — Откуда вы…? — Дорогой, но это очевидно, — спокойно отвечает за лекаря Сокджин, отрываясь от приготовления мази. — У тебя это в глазках. Особенно когда ты сердишься. Да и рычишь ты… как волчонок. Особенно в последнее время. — Конечно, — кивает Сонхва. — Метка дело своё делает, волка твоего вытягивает, призывает. Вот и на поправку ты пошёл. Так что, может, скоро и с волком своим познакомишься… Чан вздыхает и отводит глаза, чуть морщась от жжения в метке. Снова встречаться со своим волком ему совсем не хочется. Не впечатлило, так сказать. А Сонхва продолжает: — Сильная метка, ничего не скажу. Заживёт — будет вполне себе симпатичный рисунок. Но вот поставить её этот паразит мог бы и аккуратнее! Лекарь опять тяжело вздыхает и начинает осторожно втирать в следы светло-жёлтую притирку, вызывая у Чана скулёж. — Ну, ну, Сонхва, не будь так строг, — вступается за сына Сокджин. — Он всё же не чистокровный, да и впервые это у него. В следующий раз будет поосторожнее. Чан распахивает в страхе глаза: — Ка… какой ещё следующий раз? — Ну, дорогой, — Сокджин передает плошку с густо пахнущей сероватой мазью Сонхва, — ты чего? Метку–то обновлять надо… чтобы работала, как надо. — Часто? — упавшим голосом спрашивает Чан. — Нет. — Да. Сонхва и Сокджин смотрят друг на друга удивлённо. — Ну… где-то раз в полгода-год? — неуверенно говорит Сокджин. — Каждую долбаную течку, — мрачно говорит Сонхва. Потом задумывается на минуту и добавляет: — И когда ревнует. Чан и Сокджин в изумлении приоткрывают рты. А Сонхва вздыхает: — Ну, что я могу с ним поделать? Он ревнив, как дивий огонь. Вспыхивает, как пожар, и сразу тащит в постель. Чан смущённо краснеет и закашливается. — И как ты жив до сих пор… — сочувствует Сокджин. — Да я не против. Мне вроде как … нравится, — пожимает плечами Сонхва. — Тем более, что он за это время научился сдерживаться и сильно не раздражает — только чтобы впустить запах и пометить зверя. — Это же больно! — поражается Чан. — Как это может… нравиться? Сокджин и Сонхва переглядываются и одинаково усмехаются. — Первый раз всегда… больновато. Потом… иногда просто не замечаешь, потому что… не до этого, скажем так, — насмешливо играя бровями, говорит Сонхва. — И как у вас до сих пор шея не отвалилась? — выдыхает Чан. — Ну, кто сказал, что метка может быть только на шее? — спокойно откликается Сонхва. — А… где? — Сокджину, кажется, тоже очень интересно, и изумлён он не меньше Чана. Сонхва внезапно покрывается лёгким очаровательным румянцем и отвечает туманно: — Это… могут быть разные места… Вчера, например, как вы знаете, Джисон родил, и Чанбин от радости подхватил меня, когда я сообщил ему о его троих альфочках, и закружил, дурачок. А Хонджун как раз из дома вышел, чтобы его к мужу позвать. Ну… и увидел. Сокджин и Чан слушают, затаив дыхание. Но Сонхва вдруг умолкает, мечтательно прикрывая свои прекрасные глаза. — Ну? — нетерпеливо спрашивает Сокджин. — И что? — Что-что… — Сонхва снова делает невозмутимое лицо. — Теперь вот сидеть не совсем удобно. Через пару секунд все трое разражаются таким громким хохотом, что к ним заглядывает Намджун с вопросами. Но они его прогоняют, ибо нечего ему их подслушивать. — Не знаю… — задумчиво говорит Чан. — Страшно всё равно. И больно. Так какого, спрашивается, лешего… — Пойми, метка — это ведь выражение страсти твоего альфы, обещание его любви и внимания, его намерения быть с тобой до конца жизни. А обновление её — это обновление этого обещания. Так что… — Сонхва замолкает и значительно приподнимает бровь, продолжая накладывать повязку. Чан чуть качает головой, а Сокджин внезапно задумывается. Сонхва заканчивает перевязку младшего и строго-настрого запрещает подпускать к шее Минхо как минимум неделю. Чан снова смущается и кивает. А Сокджин резко поднимается и выходит. — Намджун! Намджун! — слышится его громкий и очень недовольный голос. — Иди-ка сюда. Есть серьёзный разговор! Чан и Сонхва переглядываются и снова прыскают от смеха. Когда Сонхва смеётся, он очень мило щурит свои глаза и выглядит беззащитным. Но всё равно остаётся ужасно красивым. В общем-то, Чан понимает Хонджуна. Чан чувствует себя вполне неплохо, он много помогает Сокджину по дому, ходит с Минхо на рыбалку, учится у него рыбацкому делу. Он несколько раз участвовал в охоте с Намджуном и Чанбином, добродушным и весёлым другом Минхо, альфой-пумой. Не на равных, конечно, потому что они охотились в звериных обличьях, но всё же несколько одобрительных взглядов Намджуна и радостное «Неплохо, братишка, неплохо» от Чанбина он заработал. Минхо охоту не любил по понятным причинам: с его трудностями в общении со своим зверем сложно было участвовать в этом деле. — Между прочим, давно хотел спросить, Хо, ты уже не жалуешься на мою… на свою пантеру. И вообще… я уже и не помню, когда последний раз её видел, — как-то сказал Чан, задумчиво разбирая пойманную рыбу. — Рядом с тобой я теперь всегда я, — ответил Минхо, внимательно оглядывая сети. — Раньше я жил от рассвета до заката. Садится солнце — я обращаюсь, и пантера меня гонит. Так было чаще всего. До сих пор удивляюсь, как её не прибили без меня. Она ведь не очень-то осторожна. Жители деревни моего отца видели её не раз и боялись её до смерти, она стала чем-то вроде легенды. Одной из легенд Проклятого берега и нашего леса. Это странно, потому что она ни разу никого не убила. Просто одного парня подрала, когда он забрёл на нашу землю в лесу. А утром, очнувшись неподалёку, я его нашёл и в деревню на себе притащил. Он всё просил смотреть по сторонам, потому что был уверен, что это перевёртыш и он снова за ним придёт, отнимет его у меня. Я его еле успокоил. Так что все знали, что она живёт где-то около нашего с Феликсом дома. Поэтому меня и уважали, думали, что мы с Феликсом бесстрашные, раз не боимся зверя. Люди — что с них взять. — Минхо прикусил губу и кинул виноватый взгляд на Чана, который внимательно его слушал и на последний выпад никак не отреагировал. Тогда Минхо продолжил: — Ну, плюс ещё моя сила… Она сохраняется от зверя. Я как-то в паре драк поучаствовал. После этого никто со мной связываться не хотел. Любить не любили, но боялись. А я… я не знал, где с утра очнусь. И ничто не помогало. Меня Сонхва и Хонджун чем только не поили, чтобы приручить зверя… Пантера только злилась. А теперь… когда ты рядом, она мирная и не мешает мне управляться. Иногда только мурчит в сердце, когда ты меня своим зверем называешь и ведёшь себя так, как будто не знаешь, что это я в её обличье. Чан усмехнулся обидчиво-ревнивым ноткам в голосе Минхо и показал ему язык. — А если я тебя сейчас укушу, — угрожающе произнёс Минхо, но потом добавил более глухо и игриво: — За твой шаловливый язычок, Чани… Укушу за него, а? Ну-ка… — Так, стоп! — прикрикнул Чан суровым голосом и выставил руку, не подпуская подавшегося было к нему Минхо. — Ты на мой вопрос не ответил. С каких это пор ты так мирно ладишь со своим зверем? — Ну с каких с каких... — Минхо явно не хотелось продолжать разговор, потому что хотелось кое-чего другого, он не отрывал взгляда от губ Чана. — С того момента, как познакомился с твоим волком… Они замерли оба: один от изумления, второй от досады. — Та-а-ак… — протянул Чан. — Я хотел сказать! Хотел! Но я думал, что он мне просто приснился! — затараторил Минхо, показательно поднимая руки в сдающемся жесте. — Пока папа не подтвердил его слова о двойной метке на мне. Я бы сказал! Просто всё как-то… всё так хорошо было, я не хотел… не хотел об этом вспоминать и тревожить тебя лишний раз. — Лишний? — вскочил в гневе Чан. — Это был бы лишний раз? — Он не принял меня! — в отчаянии крикнул Минхо. — Понимаешь? Он меня ненавидит — твой волк! Как я мог об этом тебе сказать? — Мне наплевать, что он думает, — заорал в ответ Чан. — Но ты должен был сказать! Тем более сейчас! Когда твоя метка просто вытаскивает его из меня! — Я боялся, понимаешь? — мучительно выкрикнул Минхо. Он подскочил к омеге и, схватив его за плечи, заглянул в глаза: — Он напугал меня до зелёной трясучки! Он сказал, что я гублю тебя! Что не достоин тебя! Что не могу и не должен быть с тобой! Что из-за меня… — Минхо подавился воздухом и мучительно-тяжело задышал, пытаясь прийти в себя. — Что ещё? — сдвинув брови домиком и дрогнув губами, спросил Чан, даже не пытаясь вырваться. — Что из-за тебя? — Что из-за меня он не станет помогать тебе, — еле пересиливая себя, выговорил Минхо. Он поднял на Чана глаза и тот отпрянул, увидев в них неземную печаль. — И я предложил ему сделку. Я откажусь от тебя и уйду, а он… он спасёт тебя. Минхо опустил руки и прикрыл глаза, очевидно, ожидая удара и готовясь смиренно его принять. — И ты бы отказался? — недоверчиво спросил Чан. — Да, — твёрдо ответил Минхо. — Но… твоя метка… — Ты умирал. Мне было наплевать на неё. — Голос Минхо был твёрдым, хотя выражение на лице пугало отрешённостью. — Так это он… мне помог? — с ужасом спросил Чан. — Нет! — возмутился Минхо, сразу открыв глаза и сердито хмуря брови. — Если бы это он, я бы ушёл! Или ты меня лешьей трепалкой считаешь? Обида в голосе Минхо была такой искренней и по-детски милой, что Чан невольно умилился. Но допрос продолжил с полагающейся случаю суровостью: — Тогда как? — Див его знает, — пожал плечами Минхо. — Он отказал мне тогда, вышвырнул из зала, как котёнка. — Какого ещё зала, — удивился Чан. — Ну… Там был огромный такой зал. Каменные стены, большие окна, много света… И очень твёрдый пол. Я его спиной и затылком ещё какое-то время чувствовал. — И на молчаливый вопрос Чана пояснил: — Он кинулся на меня, твой волк. Так что я грохнулся и приложился всеми возможными местами. Было между прочим больно. И Минхо так обиженно поджал губу и горестно покачал головой, что Чан не выдержал. Он схватил альфу за руки и притянул к себе, положив голову ему на плечо. — Моего котёнка обидели? — сочувственно прошептал он. — Дааа… — сразу изменив тон на заигрывающий протянул Минхо, обхватывая талию Чана и поднимая за подбородок его лицо. — И я требую за это возмещения… — Какого же? — приподнял бровь Чан. — Сейчас покажу, — страстно прошептал Минхо и приник к губам омеги в горячем поцелуе. Они продолжили его на земле, куда Минхо повалил Чана, прижимаясь к нему всем телом и жадно тиская. Чан задыхался от восторга и ласк своего альфы, он отчаянно кусался и мял его в ответ… — Луна мне в свидетели, ребята! Побойтесь Светлого! Как можно, посреди бела дня, на берегу! Ну, вы, конечно, развратники! Как не стыдно! При детях! — Я убью его, — шепнул Минхо в ухо Чану. — Я с тобой, — шепнули ему в ответ. Но Феликс — это Феликс. Он обламывал им веселье с завидной регулярностью. И снова ушёл безнаказанным, дивье отродье.