Вернись ко мне до заката (18+)

Холодные, злые, серебряные глаза насмешливо щурились. — Мы сегодня будем убивать, или ты так и будешь играть с ними в догонялки? Боишься — доверь дело мне, просто отпусти, и я всё сделаю сам. Впереди маячили спины трёх воняющих жуткой паникой, страхом и ненавистью людей. Он гнал их на Проклятый берег, подальше от дома, из которого они с жуткими воплями, толкаясь и суетясь, выскочили, осознав, что именно здесь и сейчас огромный серый волк с жестокими и злыми глазами убивать их не будет. — Мне нужно спасти Минхо. — Опять эта проклятая кошка… Опять ты в дивьей яме из-за неё… — Заткнись. Люди впереди явно устали, они становятся томительно медленными, они тяжело и тошнотворно дышат, это дыхание долетает до чувствительного носа, и Чана начинает мутить. Он останавливается. — Если ты их отпустишь, они придут опять. Надо убить. Надо хотя бы порезать, чтоб не смогли вернуться. — Ладно. — Сам? — Сам. Огромная волчья морда склоняется над испуганным человеческим лицом, и острые клыки смыкаются на плече, а когти рвут бок. Мучительный крик звенит над рекой, отдаваясь в ушах битым стеклом, а в душе ненавистью. «Это тебе за то, что лапал меня, Кун Сик». Второй падает, заваленный со спины, с разорванной зубами в клочья ногой и кровавым следом от когтей через лицо и губы. «Это тебе за то, что посмел дотронуться до моего рта, Мун Ги». Третий развернулся и ждёт его, хрипя от натуги, но в глазах — ярость и готовность защищаться. А в руке охотничий нож. Ли Ян До. Волк не торопится нападать, он обходит подрагивающего от напряжения человека, невольно разворачивающегося вслед за ним. Он рычит и напрягает мышцы для прыжка. Внезапно Ян До подкидывает нож, переворачивает его в воздухе и, ухватив за остриё, кидает в волка. Нож входит в верхнюю часть правой лапы с противным чавкающим звуком и острая боль пронзает тело Чана. Его переполняет ярость, и он кидается на Ян До со страшным, зверским воем. — Пошёл вон! Чана выбрасывает в небытие. Когда он очнулся, первое, что почувствовал, — боль. Горело правое плечо. Мучительной лавой боли заливало всю правую половину, но плечо просто разламывалось. А потом он услышал собственный стон. Чан разлепил глаза, и увидел прямо перед собой мёртвые глаза Ян До и его разодранную, окровавленную шею. Он зажмурился и постарался подавить приступ мучительной тошноты. — Ой, какие мы нежные, — прозвучал насмешливо голос. — Если тебе будет легче, перед тем как последний раз сжать наши зубы на его горле, я сказал, что это ему за твоего кошака. За Минхо. Он, конечно, не понял. Но это ведь не для него. — Спасибо, — прошептал Чан. — Спасибо тебе. Наверно, я не смог бы сам. — Не смог бы ты, сделал бы он. И так эта сволочь ножом своим нас ещё и в бок долбанула. Поэтому мы, наверно, тоже скоро… того. Видишь, сил почти нет, потому что крови много потеряли. Чан открыл глаза в ужасе. Он попробовал встать на ноги, но у него не получилось. Замутило, бок охватило дивовым пламенем, а ноги разъехались. Справа он услышал шорох, повернул голову и замер, понимая, что это конец. Прямо на него полз человек с залитым кровью лицом, но яростно сверкающими глазами. В руке Мун Ги был короткий меч. Он, правда, еле тащил его, но, учитывая то, что Чан даже лапой не мог теперь шевельнуть, потратив все силы на попытку встать, исход стычки был очевиден. — Прости, — шепнул он своему волку. — Я тебя подвёл. Прощай. — Запах! — резко прикрикнул на него волк. Чан инстинктивно резко вдохнул. В воздухе медленно разливался аромат влажных от дождя дубовых веток. Приятный, щекочущий, дразнящий не только мгновенно затрепетавшие волчьи ноздри, но и забившееся внезапно сильнее сердце человека. Мун Ги замер на месте, захрипел, застонал и в бешенстве стукнул кулаком по земле. — Нет! Нет! Откуда? Чан изумлённо на него посмотрел, а потом услышал в голове мягкий, бархатный, безумно приятный голос: — Я могу тебе помочь, волчонок? «Я умираю, у меня предсмертные обманки…» — тоскливо подумал Чан. — Нет! Нет! Это он! Он! — взвыл в голове его собственный волк, и Чан явственно услышал, как яростно скребутся по камню его когти и почти увидел, как ходит в сладком беспокойстве волчий хвост. Чужой голос в голове засмеялся — глубоко, до лешего приятно щекоча этим смехом измученную душу Чана. — Никто ещё ни разу меня обманкой не называл. Я всего лишь… ох, нет! Мун Ги в этот момент приподнялся на локтях и, неуклюже размахнувшись, швырнул в Чана свой меч. Однако тот не долетел до волка. Перед Чаном мелькнуло что-то ослепительно-белое, и он от неожиданности зажмурился. Потом услышал, как сталь прошла по чьим-то когтям, а после — смертельно короткий, мучительный всхрип и хруст ломающихся костей. И всё стихло. Чан заставил себя открыть глаза, когда понял, что над ним кто-то склонился. Большая белоснежная морда невероятно красивого волка с ярко-голубыми пронзительными глазами и окровавленной пастью нависла над ним, как страшное, но волнительное видение, распространяя невероятный, манящий запах дождя в дубовом лесу. Чан как-то был в таком лесу, когда с отцом и братьями ушёл очень далеко от дома. Тот запах — самое лучшее, что он когда-либо вдыхал — после этого долго преследовал его. И вот теперь этот лунно-прекрасный альфа источал этот запах. Волк над ним прижмурился, и Чан увидел очаровательное тёмное пятнышко под левым глазом — единственная тёмная шерсть на этой сияющей чистотой первого снега морде, которую даже кровавые следы на нижней челюсти не портили. Его внутренний волк поднял вверх свою огромную башку и яростно завыл, призывая и соглашаясь на всё. — Ммм… ты так пахнешь, волчонок, — прошептал чужой голос в его голове. — Ты просто не можешь умереть. Я не смогу тебя отпустить. Снежный красавец отступил, опустил голову и стал таять. Вокруг него закружился нежно-голубой вихрь с блеском серебра. И через минуту на его месте стоял невероятной красоты молодой мужчина лет двадцати пяти с длинными, до плеч, белыми волосами, тёмными, таинственно поблёскивающими в миндалевидном разрезе глазами и мягкой улыбкой на пухлых губах. На нём была лёгкая белая рубаха, длинная, до колен, вязаная безрукавка и светлые штаны, подпоясанные тонким плетёным ремешком и заправленные в кожаные сапоги до колен. Он подошёл к Чану, присел перед ним и сказал: — Подожди меня здесь, волчонок. Я скоро. Только не засыпай, держись. Если ты меня слышишь и понимаешь, прикрой глаза. Чану не хотелось терять красавца-альфу из вида, но он послушно прикрыл глаза. — Как… как тебя зовут? — спросил он. — Он ушёл, дурак, — откликнулся его волк. — Надо было раньше спрашивать. Ты хоть понял? Это он! Это наш! Не вздумай его упустить! — Минхо… Мой Минхо… — Нет! Этот кошак тебе всё испортит! Только не он! Я не дам! Я не позволю! — Злобный вой сотряс сознание Чана, и он потерял его. Он лежал уже не на прибрежных камнях, а на мягкой подстилке из листьев. Бок по-прежнему болел, но было легче. К его пасти поднесли воду, чуть пролили на высохший язык, и Чан с благодарным рычанием приподнял морду и стал жадно пить, окунаясь нос в ковшик практически полностью. Потом он открыл глаза и снова попал в плен прекрасных раскосых глаз. Они улыбались. — Наконец-то ты очнулся, волчонок! — воскликнул радостно их обладатель. — Я уже успел и прибрать тут, и постель тебе соорудить. Еле перетащил тебя сюда, тяжёлый ты, конечно! Ещё я в домик твой сходил и даже успел подраться с прекрасной чёрной пантерой… Чан резко вскинул голову и жалобно зарычал: — Минхо! Как там Минхо! — Не бойся, со мной все в порядке, — засмеялся альфа перед ним. — А вот тот котёнок ранен. Но злой он, конечно, див его побери! Вон как наградил! — И он сунул Чану под нос свою руку, вдоль которой тянулся глубокий кровавый след от трёх когтей, уже промытый и даже чем-то душистым смазанный. Чан умоляюще заскулил, пытаясь обратиться, чтобы наконец спросить о Минхо, но понял, что не в силах даже голову приподнять. — Так, ты не вздумай у меня вставать. Тебе пока нельзя. Я повязки наложил. Но обмотать тебя, естественно, не смог, поэтому просто вложил растёртую траву в раны, должно помочь на первое время. Кровь я остановил, но нужно будет зашивать. Однако это делать надо будет уже человеку, а не в этом обличье. А для обращения нужны силы. Поэтому я сейчас пойду доделаю отвар, а ты пока лежи тут и не двигайся, ладно? Чан снова заскулил и, задействовав последние силы, потянулся к парню лапой. Минхо! Как там Минхо! — Нет, я не могу остаться, дорогой, — засмеялся тот, поглаживая его лапу. — У меня там котёнок мечется. Он не такой послушный, как ты. А у него рана потяжелее. Стрелу-то я вынул и кровь запёк. Но он на месте не может лежать, постоянно дёргается, рычит, по глазам у него видно, что ему плохо, что неспокойно, а что ему нужно — представления не имею. Я сейчас туда пойду, попробую с ним волком поговорить, может, так он меня послушается. Как только волшебно-прекрасный незнакомец сказал, что Минхо жив, что тревожится, но дышит, на Чана накатило такое чувство благодарности, что, если бы мог, он бы напрыгнул на парня и расцеловал его. Но он мог только смотреть преданными глазами на это чудо, посланное ему Луной, и огромные благодарные слёзы катились по его морде. — Так, ты чего? — испуганно вскрикнул его спаситель. — Ты чего, волчонок? Он вытер волчьи слёзы своими пальцами и нежно погладил Чана по морде. — Не смей плакать! — приказал он. — Слышишь? Ты должен сил набраться, а не реветь тут. Я скоро приду! Жди меня и постарайся уснуть. Место здесь пустынное, я тебя прикрою вот этим, — внезапно он снял с себя безрукавку и накинул на Чана. — Жди меня! Я скоро приду. Даже если почувствуешь, что можешь обратиться, не надо, только когда я приду, понял? Мы не знаем, в каком ты состоянии как человек. Помощь я позвал, скоро к нам придут и помогут. Так что давай, не грусти тут. Чан последние слова слышал уже сквозь сон. Как только на нём оказалась безрукавка, как только его окутал невозможно прекрасный запах дубовых ветвей, его начало затягивать в сладкий плен беспечного забытья. Он очень хотел поблагодарить незнакомца, проскулить ему что-нибудь душевное, но уже не смог, потому что крепко спал.