Вернись ко мне до заката (18+)

Как-то это уже привычно для Чана: очнулся — подслушал чей-то разговор. Мало что понял, кроме одного: снова жив, снова дышит и осознает себя. Но сейчас есть ещё одно: запах. Чан готов скулить от того, как ему хочется глубже дышать этим запахом. — Почему сразу не позвал? — Они истекали кровью, дядя! Как я мог. — Ладно, молодец, Джинни. Только вот как мы скажем Сокджину, что его сын… сыновья снова в таком состоянии… Они пока в соседней деревне, но уже мчатся сюда… — Сыновья? Они… братья? — Нет, конечно. Чёрный леопард и волк не могут быть братьями, ты чего? — Но тогда… почему они сыновья дяди Сокджина? У него же вроде был один сын, но… маленький? Или я что-то путаю? — Это длинная история, и не моя, Джинни. Но пантера — сын Сокджина и человека. Там своя трагедия была. А этот волчонок — новопризванный. Человек. — Новый? Они ещё встречаются в этом мире? Я думал, что это легенда. Да и как может быть? Он — мой истинный! — Что?.. Что? Джинни… Нет, только не это! Нет! Этого не может быть! Ты ошибся! — Нет, дядя Хонджун, я не мог ошибиться! Его запах… Это невозможно! — Нет, я уверен, что это невозможно. Чан — пара Минхо! Они соединены Луной! Не вздумай!.. — В смысле… В смысле он — пара пантеры? Волк? Не может быть! Я не верю! Нет! Он мой! Я не отдам его! Его не отдам! — Джинни… постой! Джинни!.. Вот ведь леший… Чан смутно осознавал то, что слышал. Он очень хотел остановить этот разговор, но не мог ни пошевелиться, ни даже застонать. Истинный… что это ещё такое?.. Джинни… Это имя? Полное имя? Кто он? В его голове возник образ прекрасного снежного волка с тёмным пятнышком под глазом, и сердце гулко забилось. Истинный… — Чан, — позвали его. Голос Хонджуна был встревоженным и грустным. — Чан, я же вижу, что ты очнулся. Открой глаза, волчонок. Чан снова сделал отчаянную попытку — и увидел просвет, а в нём, смутно, как в тумане, — красивое, с немного хищными чертами лицо лекаря Хонджуна. — Ты можешь обратиться? — спросил тот. «Знать бы ещё как», — подумал Чан. — Сосредоточься на чём-то и, не отводя взгляда, вспомни, как выглядит то, что тебе более всего дорого, когда ты человек. Думай только об этом. Давай. Минхо. Чан не отводил взгляда от встревоженных глаз Хонджуна, но видел перед собой только ласковые, медовые глаза своего Минхо. Белая метель снова закружилась перед глазами, хрустнули позвонки — и всё ушло, кроме ноющей боли в боку. — Молодец! — удивлённо сказал Хонджун. — Так быстро! — Где Минхо? — попробовал спросить Чан, но вышло не очень. Впрочем, Хонджун понял. — В другой комнате твой Минхо, не переживай. Он пострадал сильнее, пока не пришёл в себя, но с ним будет всё в порядке. Правда, свадьбу вам придётся отложить, он не успеет выздороветь до назначенного вами срока. Хонджун внезапно остро взглянул на Чана. — Это — всё, о чем… о ком ты хочешь спросить? — Кто… нас… спас? Хонджун тяжело вздохнул и нехотя ответил: — Это Джинни… Хёнджин. Мой племянник. Приехал в гости на ближайший трёхмесячник. Он у нас тоже лекарь. Приехал секретами обменяться… Утром приехал, поэтому вы его не увидели. Сразу в лес за травами метнулся… как знал… Эх… — Он… спас нас… дядя Хонджун… Если бы не он… — Чану давались слова с трудом, в горле всё пересохло, а глаза отчаянно жгло непрошеными слезами. — Да знаю я, знаю… Только вот что теперь… делать… Я за иглой и нитью. Будем тебя зашивать, Чан. Порвали тебя знатно. Никуда не уходи, — подмигнул ему Хонджун и скрылся за дверью. Чан, с трудом повернув голову, осмотрелся. Он снова был в домике лекарей. «Я здесь чаще, чем где-то ещё бываю», — подумал он, грустно усмехнувшись. Он повернул голову к окошку и прикрыл глаза. В голове шумело, правый бок снова наливался огнём и мучительно ныло плечо. А где-то там, в другой комнате, лежал его любимый и, может, звал его мысленно, а Чан даже откликнуться не мог… — Не грусти, волчонок, — послышался от двери мягкий голос, от которого горячая волна пробежала по всему телу Чана. Он повернул голову на этот прекрасный звук и уставился во все глаза на Хёнджина. И снова сладко заныло сердце, снова сжалось что-то болезненно-приятной струной внутри. Парень был прекрасен. Он грациозной походкой подошёл к постели Чана, присел на край и внезапно взял его ладонь и чуть сжал. Чан даже глаза чуть прикрыл от удовольствия, которое острыми мурашками побежало по руке, плечам, груди и спине. При этом он не мог оторваться от глаз альфы. Хёнджин, так же не сводя с него внимательного взгляда, поднёс его пальцы к своим губам и осторожно поцеловал сначала их, потом сгиб кисти, а затем… неожиданно чуть прикусил кожу на Чановом запястье. — Что… что вы делаете… — растерянно прошептал Чан, не в силах отнять руку, хотя что-то внутри его отчаянно завозилось и закричало, что это всё неправильно, что это всё ничем хорошим не кончится. — Выражаю… симпатию… волчонок, — медленно ответил Хёнджин. Он обвёл лицо Чана ласковым взглядом, а потом этот взгляд сфокусировался на метке на шее Чана. — Так он… уже и пометил тебя, значит? — Голос альфы отвердел, стал резковатым, повелительным. — Быстро… Что же ты… Не дождался меня, а, волчонок? — Я не понимаю… — Чану захотелось спрятаться от такого Хёнджина. А лучше — опустить голову и молить о прощении. Осознав в себе эти чувства, становящиеся всё сильнее с каждой секундой, Чан испугался и в смятении прошептал: — Не надо… не надо… Не делайте этого… — Не делать чего, волчонок? — глубоким, грудным голосом спросил Хёнджин, и Чан замер, понимая, что не может и… главное — не хочет?.. сопротивляться… Боль отступала, она тягучей волной отлива на заре покидала тело, её место занимало что-то другое… Что-то невероятно приятное, жаркое, нежное… Под горячим взглядом Хёнджина и из-за его властных, но нежных поглаживаний Чан ощущал полную сладкую беспомощность. А альфа уже склонился над ним, его пухлые мягкие губы уже ласкали сухие и вроде как шепчущие что-то в протест губы Чана. Его сияющие глаза Чан видел, даже закрыв свои, они звёздами сверкали под его веками, они манили… требовали подчиниться… отдать… отдаться… Когда Хёнджин языком толкнулся, приказывая открыть рот, Чан подчинился без сопротивления. Ему было так хорошо, так сладко, так приятно… Он хотел, чтобы Хёнджин продолжал его ласкать, чтобы кусал его губы, подбородок, кадык… шею… Шею. Шею? Внезапно метка на его шее вспыхнула огнём боли. От неожиданности Чан прикусил губы Хёнджина и схватил слабыми пальцами его руки, которые уже осторожными прикосновениями ласкали его грудь под сорочкой. Как он мог? Минхо! У него есть Минхо! Как он позволил? Что этот волк с ним сделал? Как посмел? — Нет, — слабо, но твёрдо сказал Чан. — Нет! Не смей! Не трогай меня! Нет! И он оттолкнул Хёнджина. Тот ничуть не смутился, легко освободил свои руки из слабых рук Чана и упёрся ими по обеим сторонам его лица, а потом облизал губы. — А ты сильный, — с удовольствием в голосе сказал он. — Но я всё равно сильнее, волчонок. Твоя метка — это, конечно, помеха, но я… в следующий раз я просто начну с неё, а не с твоих сладких губок… — Хван Хёнджин! — послышался гневный окрик от двери. — Как ты смеешь? Немедленно отпусти его! Джинни усмехнулся, победно взглянул на совершенно растерявшегося Чана и встал с постели. — Всё, всё, дядя, я ухожу. Лечи своего пациента. Я загляну к нему позже. До сладкого свидания, волчонок, — низким голосом добавил он и вышел из комнаты, чуть толкнув Хонджуна плечом. — Не поддавайся, — сказал Хонджун, когда уже заканчивал крайне болезненную процедуру зашивания и перерезал нитку последнего шва. — Слышишь? Не поддавайся ему. Чан открыл зажмуренные от боли глаза и тоскливо посмотрел на лекаря. Так паршиво, как сейчас, он себя не ощущал никогда в жизни. — Что такое истинные, дядя Хонджун? — спросил он, едва справляясь со слезами, подкатившими к горлу. Хонджун тяжело вздохнул. — В это не все верят, Чан. У нас в племени от этого отказались. Пары находят друг друга по велению души. Но в племени Хёнджина… Там всем правит запах. И они верят, что именно он соединяет призванных, что дан он не просто так. И если ты нашёл того, чей запах манит тебя больше всех остальных или значит что-то для тебя, значит, вы — истинные, неразлучимые, лучшее, что создано природой для вас. — Но… Все говорили, что мы с Минхо — истинные! Так же не может быть… — Нет, ты не путай. Мы говорили, что вас соединила Луна! Она соединяет души и сердца, Чан! Его пантера пометила тебя, хотя вы всего ничего были знакомы, но это чувство… Оно возникло с первого вашего взгляда, просто пантера Минхо поняла это раньше хозяина, и уж, конечно, раньше тебя. Это другое. Запах — это прежде всего зов тела. Это желание обладать тем, кто пахнет приятнее всего на свете, но владеть не душой, не сердцем, не мыслями человека — это тоже, конечно, но можно и потом. Прежде всего — телом. — Понятно, — прошептал в отчаянии Чан. — Никогда не думал, что я… такой… Что смогу изменить… из-за этого зова… — Так, — сурово перебил его Хонджун. — Во-первых, ты никому не изменил. Джинни был с тобой жесток, за что ещё получит отдельно. Во-вторых, зов тела никто не отменял! Он вполне себе и в человеческой природе, и в природе призванных. У некоторых он особенно… силён… — Тут Хонджун внезапно покраснел и рассердился ещё больше. — Против него очень мало кто может идти. Просто эта самая истинность даёт ещё и особый… как бы это назвать… особую власть что ли. И этой власти практически невозможно сопротивляться. Он опустил голову и задумался, внезапно погрустнев. — А вы… вы знаете, что такое — эта власть? — тихо и с какой-то непонятной надеждой спросил его Чан.  — У меня тоже был… истинный, когда я жил в племени Хёнджина, — печально ответил Хонджун. — Уён… я очень его любил… То есть думал, что любил, потому что его запах нежной утренней росы на фиалке сводил меня с ума… Но потом он… встретил кое-кого. Тогда я и понял, что запах ничего не значит, если есть… что-то другое. По отношению к нему я и совершил это… попробовал власть истинности. Я попробовал его заставить… быть со мной… Хонджун замолчал, сосредоточенно протирая настойкой иглы. Чан молчал. Он понимал, что не имеет права настаивать. — Но я не смог пойти до конца, — тяжело вздохнув, продолжил Хонджун. — Я видел в его глазах ужас и покорность, он был со мной… я обнимал и ласкал его… но… Это был не он. Не тот Уён, которого я полюбил. Это была его оболочка, а душа и сердце — самое ценное, что было в нём для меня — всё это уже не принадлежало мне, всем этим владел Сан… — Вы… отпустили его? — робко спросил Чан. — А что мне оставалось? — уже почти спокойно ответил Хонджун. — И ни разу в жизни, слышишь? — ни разу не пожалел об этом. Потому что потом, здесь, я встретил Сонхва. И… меня полюбили. Его душа, его мысли, его сердце… Я владею всем безраздельно. А всё лучшее, что есть во мне, — в его полной власти. И это — лучшее, что может быть в жизни. — Тогда почему ты меня ревнуешь ко всему, что движется? — раздался мелодичный голос Сонхва от двери. Чан и Хонджун вздрогнули от неожиданности и одинаково смутились. Но Сонхва подошёл к мужу, обнял его сзади и спросил, ничуть не стесняясь юного омеги: — Если ты всё знаешь, Ким Хонджун… Тогда к чему всё это? — Имею право, — пробурчал альфа и повёл тонкими ноздрями. — А почему?.. Ты что, обнимался с Хёнджином? — Естественно, — невозмутимо ответил Сонхва, отпуская мужа и присаживаясь к Чану, чтобы смазать его швы, только что сделанные Хонджуном. — Он и мой ведь племянник, разве нет? Я его сто лет не видел. — Это не повод обниматься с молодым мужчиной, — прошипел Хонджун, угрожающе сверкая глазами. Чан еле сдержал улыбку, прикусил губу и отвернул лицо, чтобы не выдать себя. А Сонхва невозмутимо спросил: — Ну, значит, будет у меня одной меткой больше, да? Хонджун возмущённо шикнул и в гневе покинул комнату. Осмотрев Чана, Сонхва сказал: — Минхо всё ещё без сознания. Но ему поможет, если ты будешь рядом. У тебя, конечно, нет метки его зверя, чтобы поделиться силой, но думаю, твой запах и тепло должны помочь нам поскорее его вернуть. Чан тут же забыл обо всём на свете, засуетился, готовый сразу бежать к Минхо. Но Сонхва, чуть дрогнув ноздрями, остановил его. — Сначала… давай-ка ты в купальню, Чан. На тебе слишком много… чужого запаха. Краска невыносимого смущения залила щёки Чана. Он кивнул головой, мучительно пытаясь заставить себя не дрожать от стыда. Искупавшись, уставший и разморённый, он, наконец, зашёл в комнату, где на широкой постели (других, видимо, в доме лекарей не было) лежал Минхо. Его глаза были плотно закрыты, лоб покрывала испарина, дыхание было размеренным, хотя и тяжёлым. Увидев, любимого, Чан ощутил одновременно и боль из-за его такого положения, и неземное счастье, что снова находится рядом с ним. Он быстро забрался в постель к альфе, стараясь не тревожить ни свой многострадальный бок, ни его грудь, устроился так, чтобы можно было его обнимать и гладить. Он осторожно провел по волосам Минхо и ласково прошептал ему: — Я только твой, Минхо. Только твой. Никогда я не буду принадлежать кому-то ещё. Умру — а не буду. — Ну, это мы ещё посмотрим, — сердито прошипел Хёнджин, стоявший рядом с дверью в комнату, где расположились влюблённые, и с невероятным страданием на лице прислушивающийся к тому, что там происходит. — Это мы ещё посмотрим, волчонок. Снова своего я не упущу. Не в этот раз! Ты точно будешь только моим, Сын… Чан.