Вернись ко мне до заката (18+)

Минхо очнулся утром. Чан только проснулся и лежал, глядя на лицо любимого, только что обратившегося из пантеры в человека. Иногда он нежно проводил рукой по его щеке или пальцем по его губам. Он думал о том, как ему дорог этот человек. Как ему плохо без него. Как он боится, что выражение его лица не изменится и оно останется таким же прекрасным, но отрешённым. — Сделай так ещё раз, — внезапно сказал Минхо, не открывая глаз. Чан вздрогнул всем телом и вскрикнул. Минхо улыбнулся и ещё раз попросил жалобным тоном: — Ну сделай! Пальцами по ресницам. Что тебе, жалко? — Вот дурак, напугал! — счастливым тоном ответил Чан и засмеялся, трогая пальцами трепещущие ресницы альфы, а потом просто касаясь ими его лица. — Я не дурак, — прошептал Минхо, пытаясь губами поймать пальцы Чана. — Я просто счастлив, что ты со мной. — Я тоже, — искренне ответил Чан и осторожно прижался к альфе. — Ты уже пришёл в себя? — Не знаю, —задумчиво ответил Минхо, всё так же не открывая глаз. — Ты мне случайно не снишься? — А ты как думаешь? — Чан легонько прищипнул кожу на щеке Минхо и сжал пальцы. Минхо улыбнулся. — Я думаю, что ты мой самый сладкий сон, малыш… Вот теперь Чан ущипнул его за щёку по-настоящему, и альфа скривился от недовольства: — Эй! Я вообще-то болен! — Это не даёт тебе права называть меня как ни попадя, — ответил Чан, мстительно прихватывая вторую щёку. — Эй! — Минхо нахмурился и, прищурив свои прекрасные кошачьи глаза, перехватил руку Чана. Потом он посмотрел на омегу внимательно и его глаза замаслились. — Мне придётся тебя за это наказать, Чани. Ты сделал больно своему альфе. Послушные омеги так не поступают… — Так чего ты себе не нашёл послушного омегу? — насмешливо спросил Чан и попытался вырвать руку из захвата Минхо, но не тут-то было. Альфа потянул его на себя так, что Чан застонал от боли в боку, а сам Минхо, мгновенно отпустив руку Чана, схватился за грудь, пытаясь снова начать дышать. — Придурок, — прошипел Чан. — Мы же ранены! — П-пон-нял… — прошелестел в ответ Минхо. — Извини… просто с тобой было так хорошо, что я… забыл об этом. Его глубокие глаза засветились нежностью, и вот уже против этого Чан был абсолютно бессилен. Поэтому, когда Минхо, не сводя с него вот этих самых глаз несчастного котёнка, толкнул его на подушки, он покорно лёг на спину и дал себя целовать, ласкать свою шею, гладить грудь и живот, проводить осторожным языком по швам, что, как выяснилось, невероятно остро, но приятно… Когда Минхо спустил его домашние штаны и приник к нему горячим жадным ртом, Чан на секунду потерялся в реальности и испустил такой высокий и прекрасный стон, что Минхо сначала зарычал от восторга в ответ, а потом, очнувшись, испуганно прошептал: — Тише, тише, Чани… Держи себя в руках… — И снова нырнул к омеге. Держать себя в руках не получалось совершенно, поэтому Чан просто закусил свой кулак, вторую руку положил на макушку Минхо, сжимая его волосы, и дальше сладко скулил в собственную руку. А в конце вообще не выдержал волн наслаждения, топящих его, и стал яростно поддавать бёдрами, так что Минхо пришлось их сжать, недовольно мыча. Он честно попытался оттолкнуть Минхо, почувствовав, что уже близко, но тот даже и не подумал никуда отстраняться и выпил Чана полностью, до капли, чем привёл его в неописуемое смущение и столь же огромный восторг. Потом альфа жадно целовал губы Чана, и этим вкусом снова безмерно смутил омегу. — Ты ненормальный, — прошептал ему Чан, — у тебя же… грудь… — У тебя тоже есть, — успокаивающим тоном мурлыкнул Минхо, — сейчас покажу где. И начал нежно вылизывать его соски. И, наверно, они бы снова дошли до чего-то очень неправильного в их положении, но очень желанного, однако в дверь демонстративно громко постучали. И из-за неё донёсся насмешливый голос: — К вам можно? Я принёс завтрак и лекарства, а остальные стесняются к вам входить, потому что обладают отменным слухом. Меньше всего на свете Чан сейчас хотел видеть Хёнджина, но выбора не было. Наскоро приведя себя в порядок, ребята крикнули, что дверь открыта. Джинни был ещё красивее, чем вчера. От него так и исходили лучи очарования, силы, доброжелательности. Именно поэтому Минхо сразу напрягся и ревниво схватился за руку Чана. Старший уловил этот жест и усмехнулся. Чан представил их друг другу. Ему всё это не понравилось сразу, и он оказался прав, потому что уж непонятно как, но оба альфы к концу их небольшой светской «беседы за завтраком» были отлично осведомлены о намерениях друг друга в отношении омеги. Джинни понял, что всё серьёзно, что они действительно намерены пожениться. А Минхо понял, что Чан Джинни не просто интересен, что альфа собирается его добиваться и отбивать его у Минхо, несмотря на метку. Чан тоже кое-что понял. Например, то, что его мирной жизни с Минхо придёт конец, если он немедленно не объяснится с Хёнджином. И то, что надо рассказывать Минхо о вчерашнем случае с поцелуем, иначе его истинный так и будет трепать ему нервы намёками, а потом всё равно всё сам расскажет его альфе. И тогда Чану несдобровать. Что из этих двух простых и ясных пунктов плана дальнейших действий было сложнее, Чан не решился бы сказать. К счастью, налёт Сокджина, Намджуна и Феликса на дом лекарей с оханьем, аханьем, слезами и жестокими намерениями в отношении соседей всех отвлекли от любовных страстей. Выяснив у Чана, Минхо и Хёнджина подробности происшествия, Намджун всерьёз рассердился. Он выглядел обеспокоенным и встревоженным и быстро ушёл, пожелав сыновьям (он так и сказал) скорейшего выздоровления. Сокджин подверг тщательному осмотру Чана и Минхо, позвав в помощь Сонхва, который невозмутимо всё про всё рассказал, временами отвлекаясь на то, чтобы капать успокоительное самому Сокджину. Феликса больше всего заинтересовал Хёнджин. Он привязался к альфе с расспросами и постоянно недовольно принюхивался. Однако блондин совершенно невозмутимо вытерпел все приставания младшего, и, видимо, крыть Феликсу было пока нечем, поэтому он отстал и переключился на свои традиционные шутки по поводу того, что по-настоящему влюблённым в дело людям никакие раны не помешают заниматься этим делом. Даже если это нож в бок и стрела в грудь. Особенно если это дело — …тут Минхо с Чаном одновременно сделали угрожающее движение, будто поднимаются, и Феликс с воплем «Любовь, развратники! Я про любовь!» скрылся за дверью. Однако потом осторожно заглянул обратно и сказал: — Совсем забыл. Чан, твоим родителям надоело ждать тебя. И завтра они приедут к нам сюда. — И ты молчал? — закричал Чан. — Вы угрожали меня убить! Скажи спасибо, что я вообще предупредил! — Я убью тебя! — Вот видишь! Неблагодарный ты поросёнок, Чан. Всё Чонину скажу. — Ябеда! — И это тоже скажу. Он приедет завтра — и я всё ему расскажу. Пусть знает, какой у него никакой брат. — Феликс, ты, кажется, забываешь, что ты не бессмертен, — опасным тоном произнёс Минхо. — И это ты мне говоришь, братишка? Человек, который за последние пару месяцев дважды побывал на границе Смертной избы? И по-прежнему встревает во всякие дивьи потроха? Минхо ответить было нечего, поэтому он просто швырнул в Феликса подушку. По традиции. И в чётком соответствии с ней же, не попал. Он мрачно посмотрел на Чана. — Ты убьёшь его, — поспешно кивнул Чан. — Ты участвуешь. Накануне приезда родителей Чана выгнали из комнаты Минхо. — Вы сказали, что нам надо быть вместе, Сонхва! — Во-первых, он пришёл в себя, так что твоя помощь больше не требуется. Во-вторых, его пантере надо тоже прийти в себя, а это проще, если тебя нет рядом с ней в постели. В-третьих, я не помню, чтобы что-то говорил о постельных радостях, Чан. Чан и Минхо мгновенно покраснели и умолкли. А Сонхва неумолимо продолжал им выговаривать: — У вас ума хватило невесть чем заняться, как только один в себя пришёл после трёхдневного забытья! И откуда только силы, мать Луна и все её звёздочки! — Н-нет… мы… мы не совсем… Мы только… — замычал Минхо. — Ладно! — нервно крикнул Чан и послал Минхо бешеный взгляд из серии «Только вякни что-нибудь!» — Ладно! Я уйду в свою комнату! И он поспешно встал и направился к двери. — И я запрещаю вам покидать свои комнаты до моего разрешения, — как всегда, невозмутимо сказал Сонхва. — Это ясно? Оба буркнули «Да». Ночью Чан не мог сомкнуть глаз. Его мучили мысли обо всём, что с ним происходило в последнее время. Он до конца не успел осознать то, что теперь он призванный, что у него не просто есть внутренний волк, а он сам может преображаться в него. Правда, как он это сделал в прошлый раз и сможет ли это повторить, Чан не знал, а волк с тех пор молчал и ни в мыслях, ни во снах не являлся. Кроме того, Чан поражался тому, как легко смог пережить то, что убил человека. Сделал это, конечно, волк, но… Это всё-таки был его внутренний волк. Это был он. Чан был уверен, что будет видеть в страшных снах мёртвые глаза Ли Ян До или ползущего к нему с мечом окровавленного Мун Ги, но этого тоже не было. И Чан начал сомневаться, а хороший ли он вообще человек, раз так спокойно относится ко всему этому. «Интересно, а что думает по этому поводу Хёнджин, — подумал Чан, переворачиваясь на бок и глядя на прекрасный лунный свет, льющийся к нему в окно. — Он ведь убил его. Убил Мун Ги. Он защищал меня, но… этот человек вообще не был ему знаком… Убивал ли он до этого?» И Хёнджин его как будто услышал. Сначала появился его запах — тонкой струйкой забрался в лёгкие Чана, потом всё увереннее стал ласкать его горло… Чан зажмурился: «Нет! Пожалуйста!» Но дверь скрипнула, пропуская чьё-то лёгкое, но горячее дыхание и тепло сильного тела. Омега не успел повернуться, чтобы встретиться с опасностью лицом к лицу. Хёнджин опустился на его постель раньше и тут же обнял и прижал к себе со спины. — Скучал? — обдал он своим жарким дыханием ухо Чана. Тот понял, что вырываться бессмысленно. Это будет шумно и безрезультатно. А пантера была рядом, и разбудить её было никак нельзя, потому что действия её, узнай она о них с Хёнджином, было бы трудно предсказать. Раз обращение Минхо произошло без Чана под боком, то пантера будет именно зверем. Она, конечно, слаба, гулять не пойдёт, но и тревожить её было бы большой ошибкой. Поэтому Чану оставалось одно: надо было попробовать договориться с наглым альфой, который уже дышал ему в шею и легко целовал затылок. — Я по тебе очень, — отчаянно шептал в это время Хёнджин. — Весь день хочу тебя обнять… Весь день вдыхаю твой запах — и он меня с ума сводит… Чан… Чани… Скажи, что скучал, волчонок… Руки он пока не распускал, только нежно прижимал, стараясь не тревожить Чану его больной бок. Прижимал и поглаживал бедро и руку Чана. — Нам надо поговорить, — так же шёпотом говорит Чан. У него в голове снова туман, ему очень хочется подчиниться и сказать то, о чём так просит альфа, но он всё же пока понимает, что это обман, что Хёнджин снова играет нечестно. Поэтому он яростно сжимает пальцы альфы своими, до хруста, до боли. Тот умолкает и приподнимается. А потом разворачивает Чана к себе практически силой: омега не сопротивляется, потому что боится повредить рану. Хёнджин нависает над Чаном и пристально смотрит в его мутные от борьбы с самим собой глаза. — Хорошо, волчонок, мы поговорим, но сначала… поцелуй меня. Сам поцелуй, сейчас… — Нет, — шепчет Чан, яростно сжимая его пальцы. — Нет! Я не хочу. — Разве? — мягко улыбается Хёнджин и склоняется ниже. И Чан уже ничего не может видеть, кроме его губ. Из последних сил он хватается рукой за шею и сжимает метку. Она тут же вспыхивает пламенем боли, и это приводит Чана в чувства. Хёнджин шипит в бешенстве: — Опять эта лешья метка! Убери руку, волчонок. Немедленно! Его голос снова властный, а тон приказной, и Чан не может ему сопротивляться. Всё внутри него мечется и воет от бессилия, а рука сама опускается по команде истинного. — Не надо, — шепчет Чан, чувствуя, что тело предаёт его и перестаёт подчиняться. — Умоляю… Но Хёнджин его не слушает. Он склоняется над его шеей и осторожно лижет метку. Она снова вспыхивает болью, но уже не такой острой. Как будто Хёнджин льёт на неё успокоительный бальзам. — Я прошу, Джинни… — шепчет Чан, глотая слёзы, но его руки уже обнимают плечи альфы. — Остановись… пока не поздно. — Поздно, волчонок, — горячо шепчут ему в ответ, и губы Хёнджина начинают посасывать шрам метки, а Чан чувствует, как заполняется его тело волшебным запахом мокрых дубовых ветвей… И это так хорошо… Только… Только… — Джинни, нет! Прошу, я прошу тебя… -— Собственный голос даже самому Чану не кажется убедительным, но он всё-таки договаривает: — Не надо, ты же не такой… как те… от кого ты меня… спас… Хёнджин замирает. Он очевидно растерян, потому что его губы отпускают шею Чана. Тот спешит этим воспользоваться: — Они тоже хотели меня… изнасиловать… Джинни… ты же не будешь со мной… таким же… — Я не собираюсь тебя насиловать! — тихо, но очень возмущённо говорит Хёнджин. — Как ты можешь такое говорить? У Чана в голове чуть проясняется, он отпускает плечи альфы и пытается отползти подальше от него. Тот мрачно командует: — Не смей! Иди сюда! Чан прикрывает глаза и, вытирая слёзы, снова к нему приближается. — Это ли не насилие, Джинни? — сжав зубы, спрашивает он. — Ты сейчас насилуешь мою волю! Я не хочу быть с тобой! Я люблю Минхо! Хёнджин валит его на спину и силой целует, впивается в губы, лижет и кусает. Чан сопротивляется. Он отталкивает Джинни, он стонет «Нет», но воля его слабеет с каждой секундой, и вот он же сам приоткрывает рот навстречу языку Хёнджина. Альфа отстраняется резко и насмешливо говорит: — Это так ты любишь своего Минхо? По моему желанию ты будешь целовать меня, а прикажу — сделаешь и всё остальное. Какая же это любовь, волчонок? — Не я сделаю, — изо всех сил стараясь не разрыдаться, возражает Чан. — Тело сделает. Если ты не прекратишь, то моё тело ты получишь. Ты разрушишь всё, что есть у нас с Минхо, и разобьёшь моё сердце. Я возненавижу тебя. Я возненавижу себя. Я всё равно буду собачкой бегать за Минхо, даже если он будет гнать меня, осквернённого тобой, униженного твоим насилием. Меня ты никогда не получишь. Потому что я всегда буду принадлежать другому. И ты, зная это, будешь каждый раз насиловать пустую оболочку, куклу, которая будет тебя слушаться, но никогда не будет любить. Тебе этого будет достаточно? — Да! — зло отвечает Хёнджин и снова подминает Чана под себя. И Чан перестаёт сопротивляться. Хёнджин мучает его губы, кусает шею и плечи, лижет грудь и нежно гладит член… Чан не двигается. Просто лежит, закрыв глаза. Его омега внутри пытается довольно урчать, но… Он ничего не чувствует. Только пустоту. И тяжёлую маету в возбуждённом против воли теле. —Дивьи потроха! — зло выплёвывает Хёнджин. Он резко отталкивается от него и садится на постель. — Я так не могу! Не могу! Ты… Ты пахнешь одуряюще, ты меня с ума сводишь, ты подо мной… весь мой… Холодный, но покорный, я бы всё, что хочу, мог с тобой сделать! И я хочу… Но… Но не могу! Не могу так! Мне нужно другое! Мне нужен не ты! Мне нужен…. — Он замолкает и хватается руками за голову и опускает её. Его голос полон тоски и отчаяния. И внезапно Чан понимает, что дело вообще не в нём. Что у этого невероятно красивого и сильного альфы есть внутри своя боль, своя ненависть, своё горе. Он поднимается вслед за Хёнджином и осторожно гладит его по спине: — Кто тебе нужен, Джинни? Кто? — Сынмин… — шепчет альфа. — Мне нужен мой Сынмин… Мне нужен мой любимый… Мой омега…