Вернись ко мне до заката (18+)

— Ты хочешь меня убить, да? Чан лежит, придавленный зло рычащей пантерой, которая утром пришла в его комнату и, обнюхав, выяснила, что пахнет от Чана неправильно. И проснулся он от мучительной боли в боку, придавленном телом зверя, и с его зубами на своём горле. Сопротивляться и кричать не стал. Просто с трудом поднял руку и нежно погладил под чутким ухом. Он чувствовал себя виноватым. Если не в том, что запах оказался на нём, то в том, что поленился сходить в купальню, где всегда была бочка с водой, пусть и не горячей, и хотя бы немного избавиться от мокрых дубовых веток на себе. Просто он так безумно устал от напрасной борьбы с Хёнджином, а потом его печальной истории, которую он рассказал, когда Чан приобнял его и стал гладить по волосам. Эта история эмоционально добила Чана. Поэтому, когда Хёнджин, встав на колени, попросил прощения и пообещал больше не терзать омегу, а потом тихо ушёл, Чан заснул мёртвым сном, едва уронив голову на подушку. И проснулся с дыханием смерти на шее. — Хочешь — убей, — прошептал он, поглаживая злобно сморщенный в оскале нос пантеры. В её золотых глазах было столько боли и обиды, что он на самом деле был готов понести наказание. — Только можно я сначала тебя поцелую? Хороший мой, любимый, единственный… Пантера недоверчиво зарычала и переместилась набок, освободив Чана. Теперь она просто лежала рядом с ним на животе, скрестив лапы и гордо держа голову. Как будто выражала глубокое «фи» изменщику. Чан решил, что умирать надо с музыкой, поэтому он в одно движение умелого наездника забрался на спину пантеры, которая изумлённо зарычала практически в полный голос и мотнула головой. Чан лёг на живот и обнял пантеру под собой, зарылся в её шерсть на загривке и стал водить лицом по ней из стороны в сторону, как будто стараясь пометить себя её запахом. Пантера продолжала недовольно рычать, а потом стала расплываться прямо под Чаном. Он на себе почувствовал, каким тёплым был чёрно-золотой вихрь. А Минхо почувствовал, что его омега и впрямь хорошо ел в последнее время. — Ты тяжёлый, как дивий нрав, — пропыхтел он, оказавшись придавленным Чаном, лежавшим на его спине. — И тебе доброе утро, любимый, — прошептал ему в ухо Чан и тут же откатился, помня о его ране. Но Минхо не торопился переворачиваться. — Вернись! — потребовал он. — Нет, — покачал головой Чан. — Твоя рана. — А так? — Минхо перевернулся на спину. Чан удивлённо посмотрел на него. И Минхо призывно похлопал по своим бёдрам. — Иди сюда. Хочу пожелать тебе очень доброго утра… Чан, не раздумывая, забрался на эти манящие крепкие бёдра и осторожно наклонился над альфой, опираясь на свои руки. — С добрым утром, Минхо, — сказал он, улыбаясь. Руки Минхо прошлись по его ногам и сжали задницу омеги, а потом вжали её с силой в напряжённый пах. Оба вынуждены были резко выдохнуть от полноты ощущений. — Когда ты успел?.. — Увидел тебя — и успел… — Нет… Подожди… Нам нельзя… — А мы тихо… — Но как… что ты делаешь?.. Вот ненормальный… — Ммм… ты такой… готовый…. — Это всё из-за тебя… теперь штаны надо будет… аххх… куда… что?.. не… я так… не уме… О, мать Луна… Да!.. Минхо!.. — Тише… ти… ахм… вот так… тиш-ш-ш-ше… О, ещё… стой, теперь я сам… Будь тише, Чани… Вот так… Так!..Так!.. — Понимаешь, он мой истинный, — решительно выдохнув, сказал Чан, сжав на всякий случай руку Минхо, лежавшую под его животом. Сказал — и замер, прислушиваясь. Минхо только чуть выдохнул ему в затылок. Но промолчал. — Но он меня не любит. Просто тогда, когда спас нас, он понял, как мы с ним связаны. И решил, что мы должны быть вместе. Глухое рычание и хватка на горле. Но только для того, чтобы повернуть его лицо и ревниво укусить за губу. — Будешь так себя вести, я не буду рассказывать. — Ладно, прости. Дай, залижу. Ммм… такой вкусный… — Ты меня слушаешь? — Да, да, продолжай, я буду держать себя в руках. Вернее, я буду держать в руках тебя. И это мне поможет. — Хорошо… У него есть любимый человек. Зовут Сынмин. Он сын богатых родителей, в его племени это очень важные люди. А Хёнджин… Он всего лишь лекарь… Там это, конечно, уважаемое занятие, но… Он ведь не богат. Но Сынмин его очень любит. То есть… Любил. Но когда Джинни… — Не называй его так! — Ладно. Хм… Понимаешь, у этого омеги истинный — сын вождя племени. И их свадьба была делом времени. Но тот полюбил Дж… Хёнджина. Они встречались тайно. Когда Хёнджин пришёл свататься, его не приняли, вежливо выставили вон, пообещав пригласить на свадьбу Сынмина и сына вождя. А самого Сынмина заперли, спрятали от него. Но тот сбежал, прибежал в дом Хёнджина, умоляя спрятать его, пометить, сделать своим. А Хёнджин отказался делать это тайно, без согласия родителей. А потом к ним в дом вломился жених Сынмина со своими воинами. И он… — Чан мнётся, не зная, как об этом рассказывать. — Он показал Хёнджину, что такое — власть истинности. Он… — Голос Чана стал тише и грустнее. — Он взял его омегу прямо на его глазах… Заставил его… быть покорным… И тот не сопротивлялся, когда его… Только стонал… И говорил «Да»… Минхо осторожно прижал Чана к себе и зарылся лицом в его волосы на затылке. — Тот парень, сын вождя, спросил у Хёнджина: «Это, по-твоему, любовь?» И унёс Сынмина. Забрал. А Хёнджин чуть не погиб. Его зверь, волк… Он чуть не кинулся со скалы от тоски. Тогда он не мог полностью контролировать его, потому что сам был… готов к этому. Но удержался. Чудом каким-то. Болел потом месяц. Как выздоровел, быстро собрался и приехал сюда, к дяде. А тут — я… — А тут ты. И ты — мой, — угрюмо пробормотал Минхо. — И мне наплевать на вашу истинность — не истинность. Я не отдам тебя ему, понял? Надо будет — убью. Ещё раз почувствую на тебе его запах — убью обоих. — А чего сразу обоих? — обиженно дёрнулся из его объятий Чан. — Пусти! — Нет! — отрезал Минхо и сжал руки сильнее. — Не дёргайся. Я знаю, Чани, — мягче добавил он, — знаю, что вы… что между вами не было ничего, я это чувствую… Но… он ведь пытался, да? — Пытался, — вздохнув, ответил Чан, а потом поспешно добавил: — Но ничего не сделал. И потом на коленях прощения просил, обещал, что это не повторится. Он… всё понял. И то, что любит только этого своего Сынмина, — тоже. Только не знает, что делать дальше. Свадьба его была вроде вчера. Вот он и… сорвался… на меня… — Ещё раз сорвётся, я его разорву, — холодно сказал Минхо. — Всё это, все его страдания и несчастья не повод быть таким дивьим отродьем. — Ну, Минхо. Как ты можешь его судить? Истинность…. Это страшная вещь, я-то знаю. — Я тоже знаю, — мрачно ответил Минхо. — У меня тоже есть истинный. И что? У Чана с громким стуком упала челюсть и начала активно валяться. Он, заикаясь, спросил, пытаясь повернуться к Минхо лицом: — В смысссле… есть? Кто? — Не дёргайся, я сказал, — цыкнул на него Минхо, явно недовольный поворотом разговора. — Ну… Джисон. Муж Чанбина. Он мой истинный… — Кааак… Как это? — Ну, что — как? Вот так. Пахнет домашней выпечкой. Пирогами, которые папа когда-то пёк мне в детстве. До того, как отец потребовал, чтобы я жил среди его племени… С малиной. — Меня это вообще не интересует! — сердито прорычал Чан. — А что тогда? — Почему вы… не вместе? — Потому что он любит Чанбина, глупый. И всегда любил. Лет с десяти. Ещё и зверя своего толком не узнал, а говорил, что выйдет замуж за Бинни. А тот только посмеивался, дурачок. Он же его на три года старше, никогда Сонни не принимал всерьёз. Но Хан — это Хан. Он как Феликс, только омега. Хочет — добьётся. И никуда милейшему Бинни было не сбежать. — А… ты? Ты ведь должен его… — Чан смутился. — Хотеть? Я и хотел. Рядом не мог находиться, так и хотелось зажать где-нибудь и взять, не спрашивая, пожёстче… — Я могу обойтись без этих объяснений! — Сам спросил. Так вот. Но я точно знал, что мне ничего не светит. В первую течку, правда, Джисон ко мне пришёл. Мне тогда как раз шестнадцать стукнуло, я тоже места себе не находил, так хотелось… — Я не уверен, что готов… — Да подожди ты… Не было ничего. Бинни прибежал, когда мы… только начали. Оттащил от меня Джи и утащил к себе силой. — А ты? — Я? Ну… сам справился. Показать, как? — Минхо задышал в затылок жарче, а его рука начала медленно смещаться вниз, в то время как другая мягко прошлась по чувствительной груди. Чан откинул голову на его плечо и начал немного задыхаться от ощущений… Звук открываемой, видимо, с ноги двери стал уже почти привычным для них в такие моменты. — Чан! Пора! Я тебе тут пожра… Дивьи потроха, вы достали! Опять любитесь, лешьи дети! Всё Сонхва расскажу! Дверь с диким грохотом закрылась. — Этот твой дивий сын Хёнджин хотя бы стучал… — А ведь это твой брат, Минхо. Ты его плохо воспитал, мой мальчик… Родители Чана приехали ближе к ночи, когда омега весь уже извёлся так, что даже неумолимый Сонхва, выбешенный с утра их с Минхо непослушанием и заперший их было по комнатам, сжалился и разрешил ему выйти во двор домика лекарей и ждать их там в объятиях Минхо на лавочке. Хёнджин с Минхо поговорили достаточно бурно: на красивой скуле блондина отсвечивал большой синяк, и сам он прихрамывал, а у Минхо была разбита губа. В общем, где-то один — один, учитывая, что волк, видимо, не применял полную силу, помня о состоянии пантеры. И в принципе после этого они даже заговаривали несколько раз, особенно когда Чан стал откровенно психовать, потому что уже темнело, а родителей и Чонина всё ещё не было. И только, когда уже не помогали ни объятия Минхо, ни остроумные шутки Хёнджина, ни суровые замечания Сонхва, ни успокоительная настойка Хонджуна, они услышали за воротами шум. Первый во двор влетел Феликс с сидящим у него на закорках Чонином. Увидев мгновенно вскочившего брата, омежка заорал дурным голосом и бросился к нему со скоростью атакующего леопарда. И если бы Хёнджин не встал у него на пути, подхватив, чтобы затормозить, скорее всего, бок Чану надо было бы зашивать заново. Феликс так рыкнул на Хёнджина, что у Бэкхёна и Чанёля, спешивших вслед за сыном, волосы дыбом на голове встали, а Чонин почти не обратил внимания на осторожно придержавшие его руки, вырвался и, чуть снизив скорость, подбежал к брату, горячо его обнял и заплакал. Потом Чан долго обнимал плачущего папу и пытался его утешить, шепча, что у него всё отлично, что он счастлив, что всё теперь будет прекрасно. Но Бэкхён только прижимал его к себе, гладил по голове и целовал в бледные щёки. Потом пришла очередь отца. Чан приготовился к спокойной — в лучшем случае, — а то и холодной встрече. К словам непрямого упрёка. К суровым взглядам… Но отец просто прижал его к себе и приподнял над землёй. Так и продержал несколько минут. И за эти несколько минут такого дорогого молчания Чан простил ему всё. Потом они пошли ужинать в дом Намджуна. Это был богатый праздничный ужин, на котором все просто в неописуемое восхищение пришли от еды, приготовленной Сокджином. Тёплая беседа, добрый смех, весёлые шутки… После того, как все наелись, правда, разговор приобрёл более тревожный характер. Намджун рассказал о результатах своих переговоров с соседним племенем и вождём Ли, яростно жаждавшим крови и мести за двоих убитых и одного покалеченного сына, который долго ещё не встанет с постели. На все доводы Намджуна он только клялся, что убьёт тех перевёртышей, что сотворили такое с его «мальчиками». А рассказам о том, что творили эти мальчики, пока их не остановили волчьи пасти, он не поверил. Кроме всего прочего, Ан Су требовал, чтобы Минхо пришёл в племя и жил там. Теперь это был единственный его сын, которому можно было передать правление. В общем, положение было тяжёлое и складывалось не в пользу мира и безмятежности. Намджун и Чанёль договорились о совместных переговорах с Ан Су в ближайшее время. Минхо наотрез отказался идти к своему отцу — человеку. Да в общем-то Намджун и не настаивал, хорошо зная своего приёмного сына. Обычно мирный и вполне себе добродушный, он совершенно не выносил никакого давления. И лучше с ним в этом плане было не связываться. Так он сказал Ан Су на переговорах, но тот потребовал отдельного разговора с сыном, хотя бы один раз. — Я пойду с ним! — твёрдо сказал Чан. — На каком основании? — лукаво спросил Намджун. — Как мой муж, — спокойно ответил за омегу Минхо. Он встал и подошёл к отцу Чана, опешившему от всего происходящего и замершему со стаканом лимонной настойки в руках. Сокджин и Бэкхён схватились за сердце, Чан покрылся румянцем, а Чонин зажал рот Феликсу. — Господин, я прошу вас отдать своего сына мне, — склонил перед Чанёлем голову Минхо. — Прошу снять с него ваши отцовские тяги, прошу доверить мне заботу о нём. Я люблю вашего сына! — Голос Минхо чуть дрогнул, но он поднял голову и продолжил твёрже: — Я безумно люблю вашего сына. Я клянусь вам, что выбрал его не по желанию ночи, не по зову своего зверя, не из желания получить что-то взамен от вас. Я выбрал его потому, что только с ним я чувствую себя счастливым. Только с ним мой день светел. Только с ним моя жизнь полна. А без него мне ничего не нужно под этой Луной. Потому что я не смогу жить, если рядом со мной не будет Бан Чана. Чанёль, внимательно выслушавший Минхо, перевёл взгляд на сына. И взгляд Чана был полон такой любви, такого счастья, такого оглушительно-громкого согласия, что отец даже не задал ему традиционные вопросы. И так всё было понятно. — Сделай его счастливым, сынок, — хриплым голосом пробормотал растроганный до глубины души Чанёль. — И прости меня. Хёнджин стоял в садике за домиком лекарей и тоскливо смотрел на Луну. Его волк рвался на волю, но он не спешил его отпускать. Сердце сдавливала тоска, о которой он так хотел забыть. Но разговор с Чаном расцарапал и так плохо заживающую рану на сердце. Он тряхнул головой и расслабился, позволяя волку взять своё. Огромный белоснежный зверь перескочил через невысокий заборчик и стрелой полетел в лес. Он бежал так быстро, как только мог, чтобы поскорее загнать себя, вымотаться и заснуть где-нибудь блаженным сном без сновидений. Он бежал сквозь лес и остановился только на Проклятом берегу. Осмотрелся. Река сияла голубыми блёстками от лунного света, а посреди неё до самого берега пролегала золотистая лунная дорожка, которая вела прямо к его лапам. Небо было усеяно мелкими бриллиантами звёзд. Даже камни на берегу, кажется, приняли в себя немного лунного света и таинственно мерцали серебристыми бликами. Где-то здесь, как он помнил, был знаменитый Чёртов омут. Мысль о том, чтобы там всё закончить, мелькнула у Хёнджина всего на миг, и он тут же отогнал её как недостойную его. Нет, он не позволит себе так бесславно сдохнуть от тоски по замужнему теперь омеге. Всё, конечно, теперь кончено, но всё же жизнь продолжается. Должна продолжаться. Он жадно напился, зайдя в реку. Потом бессильно свалился под ближайшие кусты и закрыл глаза. И сразу на него нахлынули мысли, от которых он так хотел убежать. Он попробовал позвать своего волка, но тот с этими трудностями иметь дело отказался, и Хёнджин в тоске стал вспоминать. Он вспоминал ласковые и милые глаза Сынмина, когда они только познакомились и омега ходил к нему на перевязки раненой на охоте ноги. Его смущение, когда он вынужден был снимать штаны, чтобы показывать рану на ляжке, его милый румянец на бархатных щеках, его выражение послушного щеночка, когда он запоминал, что делать дома, его счастливая улыбка, когда Джинни хвалил его за хороший уход за раной — всё это заставили лекаря думать об этом омеге день и ночь и с нетерпением ждать новой встречи. И сейчас, когда альфа прикрывал свои глаза — человечьи ли, волчьи ли — именно лицо Сынмина всплывало первым из чёрной мути воспоминаний. Вот такое, счастливое лицо. А не то, искажённое навязанной, но непобедимой страстью, которое видел Хёнджин, связанный по рукам и ногам в собственной спальне, когда проклятый Доджи брал его омегу прямо у него на глазах. Сынмин стонал, слёзы текли по его щекам, слабые пальцы скользили по влажным от пота плечам сына вождя, но Хёнджин слышал только оглушающие «Да!.. Да, альфа!.. Да…», которые выворачивали его душу наизнанку и заставляли с кровью и внутренностями выплёвывать свои мечты и надежды. А ещё он помнил полуприкрытые глаза Сынмина на запрокинутом прекрасном лице, когда Доджи его уносил. И ту слезу, которая скатилась по красной после страсти щеке. Тогда Хёнджин был уверен, что возненавидел омегу. Что он должен был сопротивляться, что должен был оказать хоть какое-то неповиновение, а не стелиться послушно… Тогда он решил, что Сынмин не любил его никогда, поэтому ему и не хватило сил противостоять силе истинности. Теперь, побывав внутри этого положения, ощутив на себе то мучительное безумие, когда ты не можешь совладать с собой, когда голос разума заглушается мощным зовом тела, когда болезненное возбуждение требует от тебя найти! взять! сорвать! подавить! подчинить! проникнуть! присвоить!.. И Хёнджин был бесконечно благодарен Чану, у которого хватило сил и мужества противостоять такому истинному. О том, что было бы с Хёнджином, дойди он до конца и обнаружь он себя утром рядом с изнасилованным им по сути омегой, альфа даже не хотел и думать, потому что мутило от одной мысли. Он не Додже. Он не будет разрушать чужое счастье. Он не сделает своего истинного самым несчастным человеком под Луной. Чан и Минхо заслужили счастья. «Как и мы с тобой, Минни», — горько подумал Хёнджин, чувствуя, как слёзы заливают его нос. Он фыркнул и вскочил, тряся головой. И внезапно почувствовал запах. Земляничное варенье на меду… «Довспомнался, — печально подумал Хёнджин. — С ума схожу… И здесь ты мне чудишься, Минни…» Он развернулся к реке и замер. По берегу медленно шёл небольшой койот. Его рыжая с тёмными подпалинами и белыми пятнами шерсть была влажной: видимо, он недавно искупался в реке. Большие уши с белыми точками внутри, трепетно ловили воздух. Глаза… О, эти глаза… Твёрдые, решительные, холодные… У Сынмина — человека никогда таких Джинни не видел. Поэтому, как он думал, завоевать зверя Сынмина было так трудно и почти не удалось. Койот Сынмина был ловкий, очень хитрый и очень склонный к агрессии. То есть прямой противоположностью своему хозяину. И Минни трудно было держать его в узде, они не очень хорошо уживались, чего омега постоянно стеснялся. Белый волк вышел наперерез койоту и замер, глядя на него.  — Это… ты? — Нет, это не он. Его ты бросил, отдал на растерзание этому чудовищу, которое вчера чуть не сделало его своим навсегда. Убирайся с дороги. — Подожди… Так ты… Сынмин… он не вышел замуж?.. — Какое тебе дело? Ты отказался от него! — Нет! Нет… Прошу… Не гони меня… Просто скажи… Что с ним? — Я спас его. Вышвырнул, когда этот сволочной майконг набросился на меня, чтобы пометить. И убежал. — Пожалуйста… Прошу… не убегай… Я… так благодарен тебе! Минни… — Минни остался умирать в комнате, где его заперли, после того как изнасиловали у тебя на глазах, а ты ничего не смог сделать. Убирайся с дороги, мне нечего тебе больше сказать! — Подожди, умоляю! Нет! Минни, прошу!.. — Минни умер, когда попытался покончить с собой и наглотался отвара из сон-травы. Жаль, что его откачали. Потому что после побоев, за этим последовавших, он еле с постели смог встать… на свою свадьбу. — О, Луна… Я не знал… Я думал, что он смирился с истинностью! Что он поверил в неё и… — Ты сам себе сейчас не веришь, а пытаешься меня обмануть? Ты разозлился. И испугался. Ты повёл себя как последний мерзкий трус. Ты же не думаешь, что он будет с тобой? Что после всего я разрешу ему быть с тобой! — Я не прошу! Не смею просить об этом! Только об одном: дай мне ещё хотя бы раз поговорить с ним! Увидеть его! Пусть он сам всё скажет мне, я просто хочу… я безумно хочу сказать, как мне жаль, что я так плохо боролся за него! Что я чувствую, что заслуживаю презрения и ненависти, так как никто не презирает и не ненавидит меня больше, чем я сам! Если бы я мог! Если бы хоть что-то можно было исправить! Я хочу сказать, что люблю его! Люблю так, что готов просто следовать за тобой в отдалении, куда бы ты ни пошёл, просто чтобы хоть изредка видеть его! Я не помешаю! Я не буду на глаза ему показываться! Но я убью любого, кто захочет ему навредить! Послушай, просто сила, просто охрана — больше я ни на что не претендую! Умоляю! Я так виноват! Если бы ты знал, как я виноват! Прости меня! Прости меня! Минни, я люблю тебя! Прости! Хёнджин закрыл глаза и склонил голову перед койотом в знак полной покорности. Он чувствовал слёзы, которые снова катились по его морде и понимал, что это вызовет только дополнительное презрение со стороны свободолюбивого и гордого зверя Сынмина. Но сдержаться он не мог. Не открывая зажмуренных глаз и не поднимая головы он глухо спросил: — Что мне сделать, чтобы ты разрешил? Что мне сделать, чтобы увидеть его? Его морды коснулись тонкие пальцы и смахнули одним движением слезу. — Просто открой глаза, Джинни. Это был человеческий голос. Мягкий, глубокий, мелодичный… Это был голос Сынмина. Его любимого омеги.