Восстание, которого могло бы не быть

— Чудные стихи, Кондратий Фёдорович, — произнёс князь Трубецкой, прихлопнув в ладоши, несомненно поставивший бы в обход рамок приличия ударение в другую часть слова. Он не понимал фанатичного желания привлечь внимание к тому, что должно быть сокрыто, как минимум, Dans le cadre de la décence. Ростовцев, стоящий в углу, все более цеплял глаз и раздражал. Князь отдал пальто незаметной немецкой служанке, которая была вторыми глазами, ушами и руками хозяйки. Услужливые тихие переговоры с гарсонами, кажется, ее воспитанниками из французского дома, сейчас не трогали душевных струн интереса. Он проходить внутрь помещения не спешил, привалившись к дверному косяку, а после какой-то мальчишка со знаками отличия прапорщика поднёс к нему кресло. Рылеев просиял, подскочив к нему, не дав сесть. — Господа! Пожалуй, последнее на сегодня. Моему дорогому другу князю Трубецкому посвящаю: У вас в гостях бывать накладно, — Я то заметил уж не раз: Проголодавшися изрядно, Сижу в гостиной целый час Я без обеда и без вас… Порой над сердцем и рассудком С такой жестокостью шутя, Зачем, не понимаю я, Еще шутить вам над желудком?.. — Как прелестно. Какие у вас знакомства разносторонние, князь, — сказала Катрина, обмахивая себя веером. Тот опустил взгляд на ее шифр и изящную в кольцах руку, обвившую его плечо, но не высказал ничего. — И блестящие офицеры, и поэты, борцы за свободу, посвящающие вам стихи, и августейшие особы… А вот вы зря Екатерину Ивановну с собой не берёте. Прекрасная женщина, не чета многим здесь. — Право, не нахожу ни единого повода к удивлению ситуации данности. Трубецкой взглядом заметил одну очень нехарактерную для данных собраний фигуру. Фигуру Палена. Хозяйка вечера несомненно представляла всех высокопоставленных гостей, встречала лично, не иначе, как его появление должно было стать или всеобщим ещё не объявленным сюрпризом, или остаться тайной для всех, кроме тех, ради кого он прибыл сюда, будучи в немилости светских вечеров, да и вовсе столичного лоска. Хотя сего не сказать, что Трубецкой планомерно понимал. Сергей Петрович постарался сказаться ещё более равнодушным до себя обыденного, нехотя задерживая внимания на Хоффман, переводя на напольные высокие часы с маятником. — Отчего же? Вы могли бы быть на манер старых немецких аристократов, предпочитающих игры в бильярд и банчек у себя по поместьям в черте города, а вы ещё не на один приём спешите, не иначе так на часы смотрите? — Тонко, друг мой. Достаточно низкое сравнение всколыхнуло в Трубецком отголоски скверного утреннего настроения, и отвечать приставучей женщине ему расхотелось окончательно, потому князь поднялся со своего места. Ещё и господин Рылеев так и напрашивался на недоброе слово. Право, достоинство сим шутовством топтать и на шепоток лукавых губ улыбкой отзываться… Позор! Хоффман посмотрела ему вслед без тени обиды, отправляя в рот белую виноградину. Неоднозначный человек. И впечатление двоякое: не понять, холоден и скрытен ли от природы, или на самом деле есть что-то такое за ним, отчего закрывается и нервничает. А может, всё проще намного: она ему не нравится, оттого холод этот, а светское притворство и ему осточертело. — Да где уж тонко, Сергей Петрович. Что позволила мне Элеонора Карловна, то и прочитал. При новых порядках, как при старых монархах, ей-богу, ледяной дом… Но уж таковы условия. — Нахожу sans aucun doute прекрасным ваше умение уличить момент для вольностей, Кондратий Фёдорович, — в глаза поэту бросился холод чужого взора и излишне крепкое рукопожатие. Но мыслей читать он не умел. От благого порыва безрассудства не сразу понял, что именно это будет предметом общих дум и обсуждений на ближайших вечер. Трубецкой, по определению Рылеева, и многим не мог не нравится. Он притягивал внимание и людей, очаровывал своей мраморной статью, но в то же время никто из присутствующих или знающих Сергея Петровича не только со слов не могли сказать, что они ему симпатизировали, за что они ему симпатизировали. Данность. Рылеев подошёл к князю, приобнял его. — А Баркова можете? — послышался смешок со стороны офицера, виртуозно до этого играющего на пианино. — Помилуйте сильных мира всего, это же верх неприличия, — нервно улыбнулся Рылеев, нелепо взмахнув руками. — А я бы послушал, — главный любитель непристойных затей в лице Никиты Павловича себя долго ждать не заставил, отчего рука поэта, покоящаяся на плече князя до сих пор, сжалась. Рылеев прикрыл глаза. — Что вам стоит, Кондратий Фёдорович? — Про Григория Орлова! — Про Екатерину! — А про Григория Орлова и Екатерину, вы прочитаете в своей домашней библиотеке, господа, — провёл взглядом появившийся в дверях Орлов сбившихся в кучи служилых и статских, они тут же зашевелились, принимая вид прошлый в своей разграниченности по интересу. Вслед за ним появился и Николай. — Добрый человек лёгок на помине, — выдохнул Рылеев. Никита Павлович закатил глаза, отправляя в рот фрукт. Боле созерцанием их фигур никто не был удивлён, взирая на императора, как на заморскую диковинку, привезённую из Индии. — Жаль, что в отношении некоторых язык не повернётся эту пошлость озвучить. Вы тут надолго? — На два часа у Наденьки отпросился, обещался быть до полуночи, — торопливо, от чужого внимания смущённо, произнёс Рылеев. — А вы? Сергей Петрович бросил беглый взгляд на улицу парадной. Его Катенька никогда не запрещала ему ничего. Не озвучивала часа, в каком ему пренепременнейше следует быть дома. Тем более, не могла поперёк озвучить, в каком именно виде ему следует появиться дома, как добропорядочная жена. Стоически выносила его усталость и мигрени, не задавая никаких лишних вопросов. За это Трубецкой был ей безмолвно благодарен, предпочитая дела словам. Совсем скоро он высидит отведённые ему часы, для того, чтобы поспешить домой. Екатерина Ивановна накинула на хрупкие плечи шаль и вышла. Было поздновато, но ложиться одна она не хотела. Сергея Петровича сегодня видела лишь утром. Он коротко поцеловал ее в щеку, с присущей ему к ней нежностью и трепетом, но даже обедать не заезжал. Она понимала, что у него дела важные, но всё же чувствовала лёгкую грусть от того, что отошла для него на второй план. Впрочем, упрекнуть в этом не посмела бы никогда. Она украдкой смаргивала слёзы, ведь непроизвольно вздрагивала от каждого экипажа, проезжающего вдалеке, каждый раз думала: «Наконец-то Серёжа!», но лошади либо мимо проезжали, либо и вовсе на развилке сворачивали. И снова ждала, вглядываясь в темноту. Трубецкой протрясся в экипаже не продолжительней минут двадцати, но и они показались вечностью на фоне желания поскорее оказаться дома, обнять жену… Не хотелось более никуда ехать, никого слышать и видеть. Что о нем теперь подумают — ещё месяц бы носа не казать. Как вышел, слегка покачиваясь, так и что-то глухо упало с рёбер куда-то вниз живота, ведь Екатерина Ивановна стояла на пороге и ждала. Ее кроткая улыбка прошибла разрядом тока. Внутри защемило, грудь сдавив. Князь сократил расстояние более, чем стремительно, сразу обнимая жену согревающе. Прижал к себе мягко и порывисто, целуя нежно, а после, голову на макушку положив, глаза прикрыл виновато. — Серёжа? — немного удивлённо выдохнула Екатерина, улыбнулась, ну а кто же ещё? Спрятала лицо на его груди, чтобы мокрых глаз не увидел. — Я без тебя не могу, Серёженька, — и сразу забылась темнота тоскливая, мысли тревожные. Он рядом, он дома. — Ужинать будешь? — Ты чего не спишь, родная! Пошли в дом быстрее, замёрзла же, небось, — объятий князь не разомкнул, виновато опуская глаза на лицо Екатерины Ивановны. Очень соскучился и очень виноват. — Не надо, родная, не надо, — он мягко и с нежностью провёл по бархатной женской щеке, поглаживая. Он не мог смотреть как она плачет, от тоски будто самого переламывало пополам. — оставь, пойдём спать лучше, тебе пора уже, — заботливо произнёс Сергей Петрович, приоткрывая дверь спешно, — не представляешь даже, как я соскучился… Но для иных вечер был молод и только начинался. Пестель не скрывал своего откровенного недовольства при лицезрении Армфельта, стоило ему пересечь порог специально отведённой для их диалога комнаты. Она была светлой, выкрашенной в неаполитанский розовый. В какой момент это стало полилогом, полковнику было неизвестно. Пален сидел, закинув ногу на ногу, загибающаяся свеча капала горячим воском в подсвечник, но он будто что-то хотел вырисовать, что-то вопреки знаку судьбы. — А Трубецкой все ныне тот же, вы не коротко припозднились, любезный друг. — …Есть несколько мыслей, но я бы предпочёл обсудить их с вами наедине, Пётр Алексеевич, — будто бы мужчина оторвался от своего вдохновенного монолога, стоило Пестелю войти. Павел сложил руки на груди. Армфельт не обратил на него внимания, по крайней мере, видимого. — больше двух ведь говорят вслух, а я не отличаюсь доверием Павлу Ивановичу, чего и не скрываю. — Павлу Ивановичу я доверяю, можете говорить. — И все же предпочту, если позволите, — настоял на своём Мориц, приопустив лукавый взгляд. — Балаган! Развели тут юнкерские забавы! — выплюнул Павел Иванович, поднимаясь с места, на которое едва успел опуститься. За его спиной иронично возвышался «Страшный Суд». — Павел Иванович, сохраняйте холодность ума и здравость суждений, опуститесь на место, ни к чему нам эти сцены. — Ни к чему нам в личной беседе скрытность и полутона. — Сами вы нам совершенно не много рассказываете до вашей то осведомлённости, не говоря о деятельности, — позволил себе заметить Пален буднично. — Все ли бумаги?.. — Уничтожены. Не будет никаких бумаг. Армфельт не изменился в лице. Пален выгнул бровь, перестучав пальцами по столу. Двуликий Янус был сегодня повернут обоими лицами, будто декламирующий памфельт их делу. Ажурная салфетка, сжимаемая Морицем, коснулась его лба. — Павел Иванович, вы получили-таки мое письмо? Весьма пренеприятнейший момент, который мог в одночасье лишить лернейскую гидру одной из голов, согласитесь? — К чему сии лирические отступления? — хмыкнул Пестель, постучав ложкой о стенки чашки, наполненной остывшим чаем. Звон неприятно прошёл по ушам присутствующих. — Не про рубку голов мне от Марка Брута слышать, ведь в вас, дражайший Петр Алексеевич, ни Иолая, ни тем более Героя не наблюдаю. — Смешно, Павел Иванович, право слово, меня позабавило ваше сравнение… Ведь давно известно, что отруби одну — заместо две вырастет. А я ведь был одной из первых, позволю себе назваться той самой бессмертной головой. — В этом случае, вашей судьбе я не могу позавидовать, — засмеялся Пестель. Он выглядел на фоне светлых стен отвратительной темной фигурой, а за его спиной расползалась фигурная объемная тень, делая его походящим на чёрного рыцаря. И образ его был таковым же. — Ваше счастье, что я пока все же ещё могу немногим обхитрить Бенкендорфа, но и то ненадолго, — ведь только его волей смог не быть устраненным «Московский заговор 1817 года», на котором решался вопрос об убийстве Александра I. Жаль, что строй всегда забывает павших первыми и последними в своём деле. Ведь что такое честолюбие и амбиции против безоговорочной преданности и вручённых кнута и пряника, — Они суетятся, это отвратительно, пока вы будете ждать чужих собраний с силами и, наконец, признаете всерьёз пред самим собой бессмысленность и бестолковость банкетчины… Полагаю, вы уже решили для себя, какой путь вы изберёте? — Решил. — Я правильно вас понимаю? — уточнил с двусмысленной улыбкой Пален, когда один уголок его губ стремился вверх, второй непременно отпускался. — Исключительно верно. — Это хорошо… — Стало быть, хотите на меня всю чёрную работу скинуть? — в лоб поинтересовался Пестель, не обращая внимания на безучастливого Армфельта, ровно, как и прежде. Это могло бы его даже огорчить, если бы он не питал к Павлу взаимных чувств. — О, нет, у нас на это есть милейший граф Орлов, я в своих словах честен, он повторит судьбу своего предка… Остался только Беннигсен… Карфаген должен быть разрушен. — Однако, позволю себе напомнить вам, уважаемые господа, что мифическое чудовищен древней Греции возможно убить, пока оно сыто и дремлет. Акта из фабуля*. Acta est fabŭla досл. Представление окончено. Из «Жизни двенадцати цезарей» император Август в свой последний день спросил вошедших друзей, находят ли они, что он «хорошо сыграл комедию жизни». — А я в свою очередь, что если так пристально смотреть в будущее — можно упустить настоящее, все равно мы все в нем разочаруемся, Цезарь ныне погибает не стоя. Левиафан не победим Баалом, но будет убит и его мясо будет подано на пиру для праведников в бедующем будущем. — Bellum omnium contra omnes. — (досл) Война всех против всех. Однако мы и есть тот самый Левиафан, — произнёс Пётр Алексеевич. — Умоляю, Гоббс проповедовал, что всё мы смертные боги, — фыркнул презрительно Пестель. — ваше мнение, Армфельт? — Покуда боги — вершим дела, покуда смертны — вершим дела, пока то дозволяет время. — Я сегодня подойду к Николаю и, покуда, есть возможность до него добраться, попытаю удачу вложить в его голову светлую мысль. И недоверия вам выразить не смею, господа, однако, уточнить желаю. — Да что ещё? — Пестель тяжело вздохнул, венки на висках его дёрнулись. — Вы бы осведомили Сергея Ивановича, коли этого ещё не сделали, в чем я, не подумайте, не имею мысли сомневаться, о том, с кем он водится. — Вы о Катрине Роэлевне? — Не только о ней, дорогой Павел Иванович, а вам бы следовало не надооценивать силу женского коварства, не зря же Медичи так ловко смогла обставить дела своего эскадрона любви, — он намекал на Трубецкого весьма определяюще, повторив его характерный жест сложения рук. Пестель понял. — «Сыны Отечества» забывают Александров, чувствуя других в угоду своей выгоде, как бы, некоторые светлые умы не вразумили вестников Европы на что-то… Определённо не представляющее нам никакого интереса и выгод. Ведь, где сомнения, там ни правды, ни твердости нет. Не натворите дел за это время, настоятельно вам рекомендую. Пестель поднялся. И ведь самое страшное, что он действительно обнаружил, что Пален был столь же прав, как при их встрече несколько лет назад. Он произнёс, глядя в его горящие огнём глаза: — Послушайте внимательно же, молодой человек! Если вы имеете желания и намерена что-либо делать путем тайного общества, то это дичайшая глупость и вздор. Потому что, если вас двенадцать, то двенадцатый неизменно будет предателем! У меня есть опыт, и я знаю свет и людей». **** Катрина Роэлевна с улыбкой постучала веером нахально по мужскому плечу одного из давних приятелей, обращая на себя внимание. Выцепила взглядом она его уже очень давно, но то ли он ее не узнал, то ли не хотел обозначаться и подходить, конечно, репутация превыше всего. Катрина была уверена, что он не единожды натыкался на неё своим тягостным заинтригованным очередной скукой взглядом, потому решила самолично напомнить о себе. — Мсье Оленин, почему же вы встречаете меня не с первого же шагу? Не узнали, Алексей Николаевич? — поинтересовалась с полной невозмутимостью Катрина. О салоне Оленина до сих пор гудела столица, по скромным наблюдениям девушки. Ведь толкотни и толков мимо его имения, как прежде, будто не единого года упущено не было. Он был не менее радушен, чем Элеонора Карловна, столь же, едва ли не более, роскошен. Собрания оленинского кружка не прекращались даже летом, когда Петербург буквально пустел на глазах. Каждому уважающему себя знатному человеку в разное время приходила в голову мысль, что лучшего времени для посещения южных горячих источников нет. У Оленина не играли в азартные игры и карты… Однако он завлекал другим, там играли в разные занимательные игры и преимущественно в charades en action. У Оленина ужинали на маленьких аккуратных столиках, буфет был изумителен, без церемоний и, разумеется, без чинов, которые будто оспа поветрием сеяли раздор и лицемерие. Постоянно посещали дом Оленина Державин, Жуковский, Вяземский, Крылов, Глинка и многие другие представители светлой интеллигенции. — Катрина Роэлевна, как неожиданно вас видеть. — А вы отчего же не в компании милейшей княгини Полторацкой? Тот мужчина совсем уж дурен, как вы могли, Алексей Николаевич, отпустить ее хотя бы жале и на этот вечер с этим!.. — посетовала Хоффман, ведь тот господин смотрел на девушку без капли учтивости, глядя на неё, он видел только фигуру в прелестном голубом платье, нежные руки, обтянутые прохладой перчаток и печальные глаза, в глубине которых томилось счастье. У Элеоноры Карловны здесь царствовал не король, а прекрасная или хотя бы довольно умная и любезная дама, перед чарами которой были равны и пэр, и нищий художник. И холодная торжественность приветствования от мала до великих делала ей честь. — Попрошу вас стесниться в выражениях. Анна Петровна Полторацкая уже не Полторацкая, — отвернувшись, чтобы одарить почтительной улыбкой неизвестного упитанного страдностями жизни господина, Оленин отвечал девушке. — А этот дурной, по вашим словам, мужчина — ее муж, Ермолай Федорович Керн. И теперь она Анна Петровна Керн. — Когда успели? — Так, по году ещё семнадцатому, — они плавным шагом отошли к примолкающей по мере их продвижения стене. Катрина обернулась через плечо, кинув острый взгляд на мрачные фигуры осанистых княгинь и графских жён, одаривавших ее презрительной насмешкой. — Как много мне ещё предстоит наверстать. То только видимо со Пскова, интересное сплетение слухов о ее связях с признанными мастерами лир ходят… — Вы о Пушкине? — Несомненно, — склонила голову на бок Хоффман. — И все же она неприличная женщина. — Все мы тут приличны до неприличия и неприличны до приличия. — А правда ли, что Фонвизин с вас Митрофанушку писал? — Вы много себе позволяете, — осек давнюю знакомую Оленин. — Мы знаем друг друга слишком долго для того, чтобы избегать неудобных тем, неправда ли? — хотя теперь едва ли женщине так казалось. При всей неизменности и незыблемости порядков светского общества, — оно отталкивало ее, отторгало. — Уж извините, но московские салоны на язык поганы, однако о вашем иногда такая молва поднимается, что Авдотья Голицына давится слезами зависти. Princesse Nokturne все также принцесса полуночи, — она вернулась на несколько лет раньше самой Катрины и прежде они были более, чем дружны. — А я снедаемая интересом… У вас проходят собрания, Оленин? — Не понимаю о чем вы, — уже раздраженно пропустил злую усмешку Алексей. — Все вы понимаете. Хотела передать пламенный привет барону Гумбольдту, но раз так сложилось, что я ошиблась и ничего-то у вас не происходит… — и, конечно, она успела узнать у Серёжи, что там бывает и Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, но чужая неподатливость ее раздражала, поэтому осталась лишь одна уловка. — А зачем вам это? — подстрекаемый любопытством, облизнув губы, спросил Оленин. Катрина, развернувшаяся для того, чтобы покинуть его порядком надоевшую компанию уже развернулась, но теперь обернулась через плечо. Хоффман кинула оценивающий взгляд, мнимо взвешивающий, стоит ли ей ему это рассказать, ведь ничто не сближает бывших друзей, как общие маленькие тайны.